Я еще не дошел до этой смертельной развилки, когда ко мне подскочил эсэсовский сержант, вытащил меня из колонны и подвел к офицеру, который, даже не подняв глаз, отправил меня налево.
Еще не уверенный, что налево — это окончательный приговор, я был все-таки обеспокоен своим окружением — сплошь старики, женщины и дети. Ведь направо шли здоровые и молодые люди. Пока царила суета и неразбериха, я, улучшив момент, незаметно скользнул в другую группу. Теперь, стоя по правую сторону и пытаясь выглядеть естественно, я оценивал ситуацию: над центральной частью лагеря возвышалась большая сторожевая башня, из которой несколько солдат с пулеметами внимательно следили за перемещениями заключенных, готовые пресечь любую попытку к бегству; бежать у них на глазах было абсолютно невозможно.
Начал моросить дождь. По небу низко плыли тяжелые черные тучи. Внезапно резко усилился ветер, и с неба посыпались первые крупные капли приближающегося ливня. А через две-три минуты разразилась настоящая буря. День превратился в ночь. Шум дождя и раскаты грома заглушали команды промокших насквозь эсэсовцев, нарушили неукоснительный порядок распределения, наступил полный хаос. Тут я и решился бежать.
Мы стояли в каких-то четырех метрах от забора, к которому, как я успел заметить, ток еще не был подведен. Я рванул к забору и упал перед ним на спину. Схватив руками проволоку, я попытался ее приподнять. Она слегка поддалась, и этого хватило, чтобы протиснуться под нее, в клочья разрывая о колючки одежду и до крови раздирая ноги.
Когда я уже вскочил и бросился бежать, по левому плечу ударило что-то очень острое и горячее. Удар едва не свалил меня с ног, но я, спотыкаясь и раскачиваясь на бегу, несся прочь от колючей проволоки и скоро скрылся в темной стене дождя. Потом я очутился на какой-то дороге, увидел вдалеке огни домов. Плечо горело, вся рука стала горячей и липкой. Я собрал остатки сил, чтобы не упасть, доковылял до ближайшего дома и постучал в дверь. Будь что будет.
Дверь быстро отворилась, и я упал на руки чрезвычайно удивленного человека средних лет.
— В чем дело? — спросил он по-немецки и помог сесть на скамейку в прихожей.
Задыхаясь, я сказал ему о своем побеге Он посмотрел на мой окровавленный пиджак, затем приподнял меня и. не сказав ни слова, отвалок на кухню, где разрезал острым ножом швы, оторвал рукав пиджака, а потом наложил жгут и вытер кровь. Закончив возиться со мной, он взял телефонную трубку и сказал несколько слов. В полуобморочном состоянии я не только не мог понять, о чем он говорил, но даже не думал об этом. Мне стоило громадных усилий не потерять сознание.
Хозяин дома приготовил чай с медом, я сделал несколько глотков. Немного полегчало. Через час на кухне появился седовласый человек с докторским чемоданчиком. Немцы молча переглянулись, доктор предложил хозяину отвести меня в подвал. Там меня уложили на койку, доктор наполнил шприц, сделал мне укол и велел считать до двадцати. На счете «пять» я вырубился.
Проснулся я утром в койке с рукой на перевязи. Рядом в кресле расположился хозяин. Убедившись, что я проснулся, он взял со стола три пули и протянул их мне:
— Это вытащили из твоего плеча, мой мальчик…
— Вы меня сдадите? — безнадежно спросил я.
Хозяин нахмурил лоб и брезгливо отмахнулся:
— Об этом не беспокойся! Я немец, но нацистов не переношу! — И он коротко поведал о себе: все три сына погибли на службе в вермахте, жена умерла в сороковом, а вытащивший из меня пули седовласый человек — его родной брат, отличный хирург. Кто он сам? Не важно. Для нас обоих лучше ничего не знать друг о друге…
Я оставался в подвале. Хозяин кормил меня и бережно помогал разрабатывать плечо. А я не мог не думать о страшной опасности, которой его подвергаю. Ведь я уже достаточно окреп, чтобы покинуть его дом.
На пятый день я прямо спросил его, что мне делать. Конечно, следовало возвращаться в Польшу, но выбраться из Германии без документов не представлялось возможным. Так и не ответив на мои вопрос, хозяин ушел, а когда вернулся в подвал с моим обедом сказал, что у него родилась идея. Он дал мне пятьдесят марок и пачку немецких сигарет и снова исчез, пообещав, что скоро вернется.
Вернулся он с форменной железнодорожной фуражкой и мусорным веником. А идея заключалась в том, чтобы отвезти меня на станцию и посадить на поезд в Польшу в качестве носильщика и уборщика.