Когда мы поднялись, чтобы отправиться на станцию, я стал умолять его назваться, чтобы я оставшуюся жизнь мог вспоминать спасшего меня человека. После долгого раздумья он назвал свое имя, и я со слезами на глазах обнял Франца.
Франц отвез меня на станцию на своей машине и без особых затруднений посадил на поезд. Как только состав тронулся, я принялся рьяно исполнять свои служебные обязанности. Очень сомневаюсь, что на железных дорогах Германии когда-нибудь работал столь прилежный уборщик, не оставлявший ни пылинки, ни соринки в самых укромных уголках вагонов.
Моей единственной проблемой был кондуктор. Я ехал без документов, но не опасался эсэсовцев и полицейских. Немцы всегда питали уважение к форме, так что фирменная фуражка в сочетании с веником вполне могли заменить удостоверение. Спасибо Францу! Другое дело кондуктор. Он должен знать всех, кто работает в поездной бригаде, и я мог только догадываться, что может случиться при встрече с ним. Благодаря всевозможным ухищрениям и просто везению я умудрился избежать такой встречи вплоть до самой Польши. Но когда мы подъехали к городу Кельце, он все-таки поймал меня. В проходе скопилась масса народа, и я, сделав вид, что не слышу окрика кондуктора, пошел дальше. Он схватил меня и неимоверно долго крыл отборнейшими польскими ругательствами. Я не сразу сообразил в чем дело: кого-то в вагоне вырвало, и я должен убрать за ним. Я немедленно извинился перед кондуктором и, как только он меня отпустил, с энтузиазмом бросился выполнять свои обязанности. Наверное, никто еще не убирал блевотину с таким облегчением. От радости я смеялся, вызывая у пассажиров опасение, что уборщик сумасшедший.
Сойдя с поезда в Кельце, я быстро добрался до расположенного неподалеку Сендзишува. Вообще-то я собирался в Варшаву, но потом решил попытать счастья с паном Мариновским.
В конторе компании ничего не изменилось. Пан Мариновский сидел за столом и пил чай. Увидев меня, он так удивился и обрадовался, что закашлялся и чуть не захлебнулся. Он вскочил и крепко меня обнял.
— Беник, дорогой мой, — сказал он, откашливаясь и утирая слезы, — вот уж не думал, что снова встречу тебя в этой жизни. Не знаю, как тебе это удалось, но я счастлив вновь тебя видеть.
Я тоже был несказанно рад встрече и рассказал пану Мариновскому о своих приключениях. Он тут же предположил, что я нуждаюсь в работе и жилье. А я заверил его, что буду рад снова у него работать.
— Будь спокоен, Беник, работу тебе найдем и место тебе будет, где сможешь остановиться. У нас больше нет еврейских рабочих, нет и облав. Осторожность, конечно, не помешает, но все будет в порядке.
Забрезжила надежда. Может быть, здесь закончатся мои мытарства, может быть, вот оно, безопасное место, где я смогу переждать до конца войны. Если она когда-нибудь закончится.
Мне тут же дали работу — складывать бревна во дворе. Поначалу сильную боль причиняло продырявленное пулями плечо, но, когда Мариновский узнал об этом, он велел мне не усердствовать. А вечером дал рекомендательное письмо к одному из своих каменщиков, которому доверял. У этого человека я мог спокойно остановиться. Перед моим уходом Мариновский опять обнял меня и повторил, как рад моему возвращению, как ценит мое мужество, как будет приятно вновь услышать мои задушевные песни.
И как мне стало тепло на сердце от его слов!
Каменщик, простой, славный человек, жил в крепком кирпичном доме, который сам построил. От пана Мариновского он уже знал, кто я такой на самом деле, и в первый же вечер с сочувствием расспрашивал о моих несчастьях и похождениях. Он был поражен услышанным и дал мне понять, что в его доме мне ничто не угрожает.
Скоро я втянулся в новую, спокойную жизнь. Плечо быстро заживало, работа на свежем воздухе и хорошая еда быстро восстанавливали силы. Я просто наслаждался тем, что жив.
Так продолжалось около двух недель. А потом небольшими группами стали наведываться подростки из гитлерюгенда. Эти тринадцати-четырнадцати-летние мальчишки шныряли вокруг и совали носы во все, с чудовищной подозрительностью задавая неудобные вопросы. Двое из них, кое-как говорившие по-польски, стали интересоваться у рабочих, не видали ли они здесь евреев.
— Всех евреев выловили. Ни одного не осталось, — не задумываясь ответил я.
То ли что-то в моем тоне, толи моя внешность вызвали подозрение подростков, и они стал выспрашивать подробности — обо мне и моей семье. Выручил пан Мариновский, который оказался поблизости и заверил юных нацистов, что я чистокровный поляк и к тому же его родственник. Это удовлетворило мальчишек, и они ушли.