Я расценил этот инцидент как предупреждение. Сейчас обошлось, но наверняка придут другие, и это принесет всем нам беду. Я сказал пану Мариновскому, что мне, как ни печально, лучше вернуться в Варшаву, где еще остались друзья моей семьи — поляки, на чью помощь мне можно рассчитывать.
Мариновский расстроился, но согласился, что это, пожалуй, будет правильным выходом. Сказав это, он добавил, что в любое время с радостью примет меня обратно. На следующий день он исхитрился раздобыть все необходимое для безопасного путешествия в Варшаву — и билет, и надежные документы на польское имя. Тепло попрощавшись с другом, я спокойно сел в дневной варшавский поезд.
Поезд шел почти целые сутки и прибыл в Варшаву на рассвете. Когда я вышел в город и не спеша двинулся по просыпающимся улицам столицы, меня вновь поразило ощущение почти нормальной жизни. Заполнялись покупателями рынки, где торговали всем, что душе угодно, сновали грузовики и повозки с товарами. Обыденная варшавская жизнь, почти как прежде, и от этого пережитое казалось чем-то очень далеким и нереальным.
Что бы я ни говорил пану Мариновскому о друзьях-поляках, единственными, к кому я мог обратиться, оставались супруги Юркевичи. Пани Юркевич была одной из клиенток моего отца. Во время своих много численных визитов к нам она сблизилась с мамой, обе супружеские пары нередко ужинали вместе и стали друзьями. Пан Юркевич, милый сердечный человек, был помощником управляющего в большом универмаге. Несмотря на свой печальный опыт с семейством Врона, я надеялся, что Юркевичи не изменились.
Жили они в той чистой части города, которую давно облюбовали аристократические семьи Варшавы. Опасаясь слишком любопытных глаз соседей, я, прежде чем подойти к их дому, покружил на почтительном расстоянии от него и выждал, пока никого не будет поблизости.
Когда я постучал в дверь, пани Юркевич долго подозрительно переспрашивала «кто там» и, отворив, не сразу меня узнала. Только внимательно присмотревшись, она оцепенела от изумления, а потом крепко обняла меня и пригласила войти.
Мой рассказ об ушедших навсегда ее друзьях, о моих мытарствах сильно ее расстроил. Тем не менее мой вопрос, могу ли я найти у них временное убежище, застал ее врасплох — надо посоветоваться с мужем, который вернется к ужину. Что ж, такие решения принимались сейчас непросто…
Пани Юркевич накормила меня и предложила прилечь, что оказалось очень кстати — я действительно очень устал и проспал до прихода пана Юркевича.
— Я мог ожидать чего угодно, но встретить в эти дни сына пана Липмана… — сказал он с доброй улыбкой, — это… это просто невероятно. Для меня большая радость принять тебя в своем доме.
Итак, все разрешилось. Друзья-поляки не прогнали меня, хотя я не имел права их упрекнуть, если бы такое случилось. От моих слов благодарности пан Юркевич отмахнулся:
— Сам знаешь, времена нынче опасные, но мы придумаем, как тебе помочь.
За ужином мы взвесили все «за» и «против» и окончательно решили, что я остаюсь у Юркевичей. Если никто из соседей не видел меня входящим в квартиру, есть надежда, что о моем пребывании здесь никто и не пронюхает. Надежда, но отнюдь не уверенность. И первые дни мы сильно нервничали. Пани Юркевич строго-настрого наказала избегать малейшего шума, когда я остаюсь в квартире один, даже не спускать воду в туалете. Пан Юркевич периодически делал вылазки, чтобы как бы ненароком ни слушать, что знают соседи Через две-три недели мы почувствовали себя свободнее, и наш быт понемногу устоялся. Я помогал пани Юркевич в домашних делах. Вечерами играли в шахматы. Раньше играть мне не приходилось, но я быстро научился и вскоре часа ми просиживал за доской с пани Юркевич, которая, правда, пока давала мне фору. За время, что я провел у этих хороших людей, мы очень сблизились, и я никогда их не забуду.
Все рухнуло примерно через месяц. Это случилось поздно вечером, когда после семейного ужина я уже укладывался спать. Внезапно сильные удары сотрясли дверь. Пан Юркевич, который был еще на ногах, спросил, кто это.
— А ну открывай, тупая польская свинья! Сейчас дверь сорву! — орал грубый голос на немецком.
Я молниеносно вскочил и бросился в ванную комнату, где на такой случай лежал заранее собранный мешок с моими вещами. Схватив его и махнув на прощанье рукой, я прямо в пижаме полез в окно. Рядом с ним проходила водосточная труба, по ней я и соскользнул с четвертого этажа на землю.
Было уже поздно, на улице пусто. Я добежал до ближайших развалин и быстро переоделся, думая только об одном: как долго может продолжаться это безумие? Если бы не моя молодость и приобретенная способность приспосабливаться к любому повороту судьбы, к внезапной перемене обстоятельств, я бы так долго не продержался. Но теперь я чувствовал, что надолго сил мне не хватит. Из-за постоянной опасности нарастала тяжелая тревога, давила на меня, лишала остатков воли…