Переодевшись, я направился в гетто. Юркевичи были последней знакомой мне польской семьей, которой я мог довериться. Гетто — последнее мое убежище. Проникнуть в него через знакомые развалины не составляло труда и я провел ночь в нашем доме на полу.
На следующий день я бродил в поисках хоть каких-то знакомых, совсем не представляя себе, что делать дальше. Разумеется, после того, как меня забрали в прошлый раз в Общине, зарегистрироваться там я мог. А без этого не было работы, а значит источника пропитания.
Хотя в гетто евреи еще жили, его население уменьшилось примерно наполовину. Я несколько часов кружил по полупустым улицам и переулкам, но так и не встретил ни одного знакомого лица, не нашел ничего поесть и присел отдохнуть у входа в неприметный дом на улице Мила, что в самом центре гетто. Как и везде, здесь каждый день складывали тела умерших. Некоторые просто ложились посреди улицы и умирали, потому что им некуда было идти. Другие умирали дома, их тела выносили родные. Только очень богатые могли позволить себе похоронные дроги. Община держала для ежедневного сбора и вывоза тел десятки ручных тележек. Сидя у входа в дом, я наблюдал за скорбной процедурой и вдруг услышал, что кто-то окликает меня по имени. Я поднял голову и увидел старого школьного друга Гершона. А я думал, что его уже давно нет в живых.
Мы оба страшно обрадовались и, стоя на улице, долго рассказывали друг другу о своих мытарствах. Узнав, что я бездомный, Гершон настоял, чтобы я поселился у него. Его родители умерли, и они с братом жили вдвоем. Дома Гершон нашел какую-то еду. Мы поели, а потом беседовали до глубокой ночи. Гершон рассказал, что работает в немецком гараже неподалеку от гетто. Денег там не платят, зато есть другие преимущества, о которых я узнаю, если ему удастся меня туда пристроить.
Следующим утром я провожал Гершона на работу. Мы прошли через одни из главных ворот гетто, где нас посадили в грузовик и отвезли в немецкий гараж. Там Гершон подошел к офицеру и стал ему рассказывать, какой я замечательный, незаменимый в гараже автомеханик. Офицер особого интереса ко мне не проявил, но взять меня согласился. В конце концов, это ему ничего не стоило; он предупредил Гершона, что берет меня под его ответственность: если я что-нибудь испорчу, поломаю, нас обоих расстреляют как саботажников. Гершон беспечно рассмеялся.
Начался непростой для меня рабочий день. Я и о легковых автомобилях по сути не знал ничего, а о грузовиках мне было известно только, что они больше и тяжелее легковых. Под капот машины я никогда не заглядывал и теперь очень быстро обнаружил, что даже не знаю, как его открыть.
Капот первого моего грузовика изрядно попортил мне нервы. Пока я лихорадочно пытался нащупать пальцами, за что потянуть, чтобы проклятый капот открылся, офицер с интересом наблюдал за мной из окна своей конторы. Когда я перехватил его взгляд, меня прошиб холодный пот, и я начал дергать за все, что придется. Ничего не срабатывало, я понял, что мне конец. Когда я снова глянул на немца, то, к своему изумлению, увидел его улыбку и жест, демонстрирующий мою исключительную тупость. Потом он отвернулся и ушел.
Я немедленно позвал Гершона, который показал мне, как открыть капот. Что делать дальше? Застелить капот тряпкой, взять отвертку и сделать вид, что очень занят. Ох как трудно несколько часов изображать какую-то деятельность, согнувшись над мотором.
Когда настало время обеда, мы взяли бумажные пакеты с едой и сели есть. Гершон подгонял меня, чтобы я ел быстрее, и до окончания обеденного перерыва, прихватив еще один бумажный пакет, пошел обратно на рабочую площадку. Я последовал за ним. Через несколько минут появился польский рабочий с таким же коричневый пакетом. Произошел мгновенный обмен, и все мы вернулись к работе. На мой вопрос о смысле операции Гершон загадочно ответил:
— Держи глаза и уши открытыми, а рот закрытым, тогда дела пойдут в гору.
Вечером по дороге домой Гершон поведал мне о своем гешефте. Он приносит рубашки, белье, отрезы шелка и прочие товары, а поляк — продукты. У них давно отработан порядок обмена без всякой торговли, все заранее оговорено. Я был поражен.
— Давно этим занимаешься? — спросил я.
— Почти год, — ответил он с самодовольной улыбкой. — И немцы до сих пор меня не трогали. Даже не догадываются, кретины.