Но именно туда указал офицер, когда я с ним поравнялся. У меня задрожали колени. Я шагнул влево, лихорадочно высматривая возможность изменить направление. Думаю, меня выдало выражение лица: стоявший рядом немецкий солдат, который, как мне казалось, и не смотрел на меня, заметил мои колебания и немедленно приказал выйти из строя. Вытянувшись перед ним и глядя в его бесстрастное лицо, я уже знал, что мой конец настал. Без единого слова эсэсовец жестом приказал следовать за ним и направился к стоящему неподалеку зданию, комендатуре лагеря.
Эсэсовец провел меня к сидящему за столом офицеру и доложил о попытке нарушить порядок. Офицер поднялся из-за стола, подошел ко мне и наотмашь ударил по лицу. Я упал навзничь, а когда попытался встать, получил удар ногой под зад и отлетел метра на полтора от стола. Методично избивая, немец поносил меня за нарушение:
— Тупой еврей, кого ты хотел перехитрить?! Грязный ублюдок, я преподам тебе такой урок, что газовая камера покажется развлечением! — Он снова ударил меня по лицу, а солдат-эсэсовец, который привел меня в комендатуру, оттащил в пустой барак.
Я был в полубессознательном состоянии, но все же дополз до нар и забылся до утра. Должно быть, ночью другие брошенные в барак заключенные перекатывали меня по доскам, чтобы освободить место для себя, — проснулся я на другой стороне лежака. Я получил миску водянистой картофельной похлебки и кусок хлеба, а через несколько минут все тот же солдат вытащил меня с лежака и вытолкнул наружу. Он погнал меня по плацу, осыпая ударами приклада, и поставил на снегу поддеревом. Потом солдат приказал мне разуться и стоять босиком (носки я уже год не надевал), пока он не вернется. И ушел.
Сперва я почувствовал леденящий холод, потом ступни пронзила адская боль. Вскоре ноги онемели, только волнами через них накатывалось что-то вроде электрических разрядов.
Недалеко от меня через лагерные ворота въезжали тяжелые грузовики, кузова которых были навалом загружены телами, очевидно, свезенными из соседних лагерей. Грузовики двигались прямиком к зданию с высокими трубами. Я смотрел на восход солнца и размышлял, увижу ли закат.
Казалось, прошли часы, прежде чем солдат вернулся, позволил мне обуться и повел обратно в барак. Ног я не чувствовал, шел, то и дело спотыкаясь и теряя равновесие, как на деревянных ходулях.
Когда меня оставили одного, я стянул ботинки и стал растирать ступни, пытаясь восстановить кровообращение. Сначала я ничего не чувствовал, а потом возникла ужасающая боль — острая боль обнаженного нерва, во сто крат сильнее, чем в кресле дантиста. По мере возвращения чувствительности боль становилась все сильнее и сильнее, хотя казалось, больнее уже некуда. Я рыдал и в отчаянии бил кулаками по деревянным стенам барака…
Постепенно боль стала утихать. Но ступить на ноги я еще не мог, даже не встал в очередь за ужином, хотя живот сводило от голода. Спал урывками.
Наутро солдат вернулся, и все повторилось. Одна только мысль о предстоящей пытке лишила меня рассудка — я стал умолять его не ставить меня на снег, лучше прямо и газовую камеру. Солдат, даже не посмотрев на меня, сильно ударил по лицу и оставил стоять босиком под деревом
И снова все, как вчера. Адская боль в ступнях, онемение, полная потеря чувствительности, которая облегчения не приносила, потому что я знал что последует за этим.
Солдат пришел и на третий день, когда боль не отступила даже после сна. Я чувствовал, что схожу с ума, рыдал в голос и что-то бессвязно бормотал, пока он вел меня к дереву пытки.
На четвертое утро он без единого слова отвел меня в штаб-квартиру. Я снова стоял навытяжку перед тем же офицером, который назидательным тоном прочитал лекцию о том, что полагается еврею за неподчинение. Он надеется, что впредь я перестану умничать, стану исполнять все приказы германских властей и делать свою работу как положено. А любые проделки мне дорого обойдутся.
После лекции солдат отвел меня к группе узников, которые носили трупы из товарняков в крематорий. Таская окоченевшие тела, я, ошеломленный тем, что уцелел, мучительно размышлял, как это случилось. Почему меня, уже приговоренного к смерти, круто развернули к жизни? Меня сняли с конвейера смерти, чтобы примерно наказать за проступок, и забыли. Нацистская бюрократическая машина дала сбой, просто не уследила за маленьким ничего не значившим для нее человечком. Может быть, так?