Я остановился на минуту и присел поддеревом недалеко от них. Один из немцев выделялся особой злобой и жестокостью, он непрерывно подгонял работающих, бранясь и осыпая ударами. Через несколько минут один из них, изможденный пожилой человек, бросил лопату и отошел на несколько шагов от груды мусора. Стоявший поблизости солдат поднял ружье и выстрелил ему в спину. Впервые в жизни я видел, как убивают человека. Меня стошнило…
В те дни я подолгу бродил по городу, пытаясь увидеть и запомнить как можно больше. Мною двигало отнюдь не просто любопытство, я пытался понять, что же немцы собираются с нами сделать. Несмотря на юный возраст, я уже чувствовал ответственность за свою семью, строил всевозможные планы нашего спасения.
Думаю, оккупанты стремились создать видимость нормальной жизни. Спустя несколько дней после капитуляции в магазинах появились кое-какие продукты, введенная немцами карточная система обеспечивала самое необходимое. Правда, наши семейные трапезы стали не так обильны и разнообразны, как мы привыкли, у нас не каждый день было мясо на столе, но мы не голодали. Появилось некое ощущение безопасности, чего, видимо, и добивались немцы.
Однажды родители решили шикануть и устроить приличный ужин, чтобы порадовать нас, и мама послала меня в продуктовый по соседству. Из магазина я вышел с тяжелыми сумками. Пройдя несколько шагов, я увидел неподалеку приятеля из соседнего дома. Это был мой ровесник, Збигнев Калиновский. Я кивнул ему. Он уставился на меня и, не ответив на мое приветствие, обернулся к стоящему поблизости эсэсовцу. «Еврей! Это еврей!» — крикнул Збигнев, указывая на меня пальцем, и дал деру.
Немец подскочил ко мне и схватил за шиворот. Я хотел было объяснить, что я никакой не еврей, а самый натуральный поляк, но не успел вымолвить и слова, как он ударил меня по лицу и швырнул вместе с моими покупками на тротуар. Когда я приподнят я на колени, он снова ударил меня, на m/г раз по носу. Я закричал и стал судорожно собирать разбросанные продукты, потом, подхватив то, что успел собрать, бросился прочь. Немец оказался быстрее: он пнул меня сапогом по заду и отбросил метра на два на булыжную мостовую. Затем поволок за шиворот к грузовику, в кузове уже сидели два десятка евреев. Когда туда запихнули еще несколько человек, грузовик тронулся. Нас привезли к какому-то зданию, загнали в огромный зал и велели отдраить там полы, вымыть и отполировать до блеска. Добрых десять часов мы ползали на карачках, подгоняемые окриками и ударами надсмотрщиков. Домой я добрался посреди ночи.
Когда я вернулся, родители и сестра сидели в гостиной. Они были близки к отчаянию. Мама бросилась ко мне и долго сжимала в объятьях. Увидев огромный синяк под глазом и разбитый нос, выслушав подробности моего приключения, родные испытали шок. Мама, рыдая, убежала в спальню. Отец какое-то время сидел неподвижно, а потом сказал: «Как только появится возможность, надо бежать из Польши».
Почти три недели отец ни единым словом не касался этой темы, хотя каждый выход в магазин за продуктами, любое передвижение по улицам сопровождались постоянным риском. Время шло, и я боялся, что он оставил мысль о бегстве. Я знал, как он любит Польшу, насколько неоднозначным было его отношение к самой идее покинуть ее.
Наконец однажды вечером, после ужина, отец объявил, что нашел способ, как вывезти нас всех из страны. Он связался со старым знакомым, чиновником. Этот человек пообещал за две тысячи долларов раздобыть для нас четыре паспорта погибшей польской семьи Лалинских. Мы должны были приготовиться к отъезду и встретиться со знакомым следующим вечером на вокзале.
Всю ночь и весь следующий день мы паковали вещи и мечтали: куда поедем, как устроимся, что будем делать на новом месте. Мать и сестра хотели в Америку — в Нью-Йорке жила мамина дальняя родственница. Я же мечтал о Палестине, но знал, что никто, кроме меня, об этом и думать не хочет. Отец молчал, лишь изредка напоминал, что брать с собой нужно минимум вещей, только то, что поможет продержаться во время долгого пути.
Ночью я не сомкнул глаз, думал о предстоящем отъезде, об ожидающей меня и моих близких новой жизни в чужих краях. Глядя в потолок, я предавался фантазиям об Америке, навеянным американскими фильмами. Да, я мечтал о Палестине, но какого мальчишку не волнует Дикий Запад, скачки верхом на коне по прерии… Эти мысли будоражили меня.
Мама велела нам с сестрой не отлучаться из дома. Она страшно нервничала, опасаясь непредвиденного случая, который в последнюю минуту сорвет наши планы. Сала помогала ей готовить бутерброды в дорогу, а я не находил себе места в квартире. Под конец я не смог больше вынести заточения и стал умолять маму отпустить меня ненадолго. После долгих уговоров она уступила и позволила мне выйти, взяв слово, что я не уйду дальше нашего района. За пару часов я обошел старых друзей, кого застал дома. Но попрощаться с ними не решился, чтобы не выдавать наши планы. На их вопросы отвечал уклончиво. Наверняка кто-то из них подумал, что я тронулся.