Где-то через час подошел другой бригадир и минуту-другую наблюдал за моей работой. Потом он молча удалился, прихватив с собой несколько обработанных мною гильз. Почти тут же меня вызвали в конторку герра Шмидта. Захлопнув за мной дверь, он начал орать, прежде чем я успел повернуться и встать перед ним навытяжку.
— Ты знаешь, что ты сделал, болван? Ты знаешь, что ты сделал? — Его рот почти касался моего лица. — Ты совершил акт саботажа против германской армии!
Ошеломленный, я тупо смотрел на него.
— Ты уничтожил сотни патронов, потому что срезал слишком много металла. Они теперь никуда не годны! — кричал он, тыча мне в лицо гильзами. — Ты совершил тяжкий проступок. И я как следует тебя проучу!
С этими словами он вытащил толстую деревянную палку с резиновым шлангом на конце. Приказав лечь на стул, он нанес мне двадцать пять тяжелых ударов по заду. Когда он закончил экзекуцию, я от боли сполз на пол. Шмидт заорал: «Встать!» Едва я стал приподниматься, он дал мне пинка под зад, так что я вылетел в дверь, разбив дверное стекло, и умчался, пока не последовало продолжение.
Я вернулся к станку и несколько дней изо всех сил старался не портить немецкие гильзы, но мне так и не удалось овладеть этим искусством. В конце концов меня с еще саднящим воспаленным задом убрали от станка и поставили на уборку — работу, которая не требовала особых технических знаний.
Вскоре меня перевели в ночную смену, с десяти вечера до рассвета. Все ночи я проводил в поисках еды. Но мне нечего было предложить взамен, а лишнего ни у кого не оставалось. За шесть недель я похудел на двадцать килограммов и начал отчаиваться. Боли от голода мучили меня все сильнее, я знал, что надолго меня не хватит. Единственный шанс выжить — петь.
Я знал, что у еврейских полицейских еды полно, и двинулся к их баракам. Подошел к сидящим после ужина сытым людям и запел. Подошли еще несколько полицейских, по одиночке и с женщинами. Спев не сколько песен, я получил миску супа с хлебом.
Ободренный первым успехом в полицейских бараках, я стал налаживать регулярные сольные концерты, хотя и побаивался выступать слишком часто: как бы слушателям не надоело. Потребовалось немало времени, чтобы установить для себя расписание и строго его придерживаться. Еще я вызвался в свободные часы прибираться на кухне. Пение и уборка позволили мне не умереть с голоду, хотя вернуть потерянный вес не удавалось. Так прошло несколько месяцев. Я стал привыкать к налаженной жизни, но однажды на утренней перекличке меня вместе с сотней других заключенных перевели в сектор С.
В глубокой депрессии, без сна провел я последнюю ночь в старом бараке. Я ничуть не сомневался в правдивости страшных историй о секторе С, был уверен, что иду на верную смерть. Стремление выжить, которое не раз спасало меня прежде, давало силы бороться, скрываться, добывать еду, бежать, сменилось полным безразличием.
Когда мы слезли с грузовиков в секторе С, я был поражен невероятным цветом всего, что нас окружало. Люди были желтыми. Их кожа, волосы, даже глаза отсвечивали лимонным оттенком, отчего они казались каким-то невероятным желтушным кошмаром.
Желтыми были не только живые существа, но и дома, трава, даже деревья. Лишь охранники — немцы и украинцы — сохраняли естественную человеческую окраску. Потрясение от разгула шафранного цвета было настолько сильным, что мы поначалу не заметили невероятной худобы здешних обитателей, царившей атмосферы морга.
Меня определили в обычный деревянный барак с нарами. Стоял тошнотворный смрад — смесь пота, экскрементов и еще чего-то, что я не смог определить. Через несколько маленьких грязных окошек едва пробивался свет. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел лежащего рядом человека. Мне многое надо было узнать, расспросить кого-нибудь из старожилов о здешних условиях, и я деликатно коснулся соседа. Он никак не реагировал, тогда я потянул его за рукав — без ответа. На третий раз я его тряхнул, и на меня, как в ночном кошмаре, перекатилось безжизненное тело с желтой, какой-то съежившейся головой. Я в ужасе вскрикнул и скатился с нар. На меня пустыми глазами бессмысленно смотрели едва похожие на людей желтые призраки.
Я выбежал наружу и пошел к другим баракам. Та же картина — унылые тощие фигуры, лимонного цвета лица с потухшими глазами, мертвенно-желтые строения и деревья, атмосфера безжизненности, смерти.
Возле уборной из водопроводного крана капала вода. Я остановился и ополоснул лицо. И вдруг что-то внутри меня ожило. Я поклялся не сдаваться, не стать полутрупом, какие меня окружают, бороться до конца.