Вальтер посмотрел на меня, как на умалишенного, и захохотал.
— Ну, еврейчик, если ты можешь петь, зная, что с тобой после этого будет, валяй! Не мне затыкать тебе рот. Пой!
Что петь? Единственное, что пришло мне в голову, была незамысловатая детская песенка на немецком. Я собрал последние крохи сил и запел.
Сначала Вальтер слушал с каменным лицом, которое не выдавало ни проблеска человеческих чувств. А я продолжал тянуть бесхитростные слова песенки, всеми силами стараясь не сорваться на высоких нотах. Когда я дотянул последнюю, он снял фуражку, отер платком лоб и снова захохотал.
— Да чтоб меня! — воскликнул он. — У тебя самые железные нервы, что я встречал за всю свою жизнь! Будь я проклят… Ну как я могу оставить тебя в живых? Если не пристрелю, всю жизнь буду мучиться, что лишил себя такого удовольствия! — Он посмотрел на меня и опять заржал. Потом махнул пистолетом в сторону фабрики. — Убирайся отсюда! Возвращайся на работу, пока я не передумал!
Глава 13
Следующей работой, на которую меня поставили, стала сортировка и упаковка патронов. Старшим у меня был вполне приличный еврей, так что, избавленный от постоянных издевательств, я на этой не очень тяжелой работе чувствовал себя вполне сносно, а главное — в сравнительной безопасности. И по своей неугомонности опять стал прикидывать возможные пути побега.
Лагерь был настолько велик, что непросто было даже разведать, где проходит внешнее заграждение и как отыскать правильное направление к «выходу». Я стал использовать любую возможность, чтобы исследовать территорию, и однажды едва не зашел слишком далеко.
Это было вечером, сразу после ужина. Я нырнул в лесистый участок, где никогда прежде не был, и тут же увидел щит с надписью: «Вход без пропуска запрещен. Нарушение карается расстрелом». Никакого пропуска у меня, конечно, не было, зато хватало любопытства, и метров через тридцать я наткнулся на несколько домов. Из крайнего вышел солдат и, увидев меня, приказал подойти. Приблизившись к нему, я понял, что это украинец.
Украинцы непосредственно подчинялись немцам и делали много грязной работы, включая массовые расстрелы. Заключенные считали их даже более жестокими, чем их хозяев-немцев. Я понял, что попал в переплет.
— Какого черта ты здесь болтаешься, жид? Разве не знаешь, что за это полагается расстрел?
Я изобразил самую широкую и дружелюбную улыбку, на какую способен, и сказал украинцу, что голоден и пришел сюда, чтобы петь украинские песни за кормежку. Солдат опешил.
— Ты знаешь украинские песни? — спросил он недоверчиво.
Я заверил его, что знаю, и мысленно поблагодарил ту незнакомую украинскую женщину, которая пела для меня у Нойманов.
Солдат позвал еще несколько украинцев, в том числе сержанта, и приказал мне петь.
Сперва я спел любовную украинскую песню, что-то про разлуку с коханою, затем немецкую балладу. По правде говоря, мой украинский репертуар был невелик, всего-то две песни, поэтому вторую я приберег под конец. Когда я закончил, украинцы дали мне не только еды, но еще и несколько монет. Сержант Тихман, украинский немец, оказавшийся командиром расстрельного то ли взвода, то ли отделения, отозвал меня в сторону и посоветовал никогда больше сюда не возвращаться. Эсэсовцы украинские песни слушать не станут, а меня тут же пристрелят. Сержант был явно растроган моим пением и даже пообещал, что сам никогда в меня стрелять не станет и своим хлопцам не даст. Вот она сила искусства!
Сразу после моего выступления перед украинцами меня внезапно перевели от благосклонного еврейского бригадира к невзлюбившему меня поляку, но я по-прежнему чувствовал себя как бы под крылышком Вальтера. За свое пение я получал дополнительную кормежку, даже еврейские полицаи негласно признали мое право на это и стали звать меня «спивак». И с работой не было особых проблем.
Так сравнительно спокойно прошли месяца четыре. А потом я заболел. Однажды утром я проснулся от жуткого озноба. Сильный жар, голова раскалывалась, мучительно ныли ноги и руки. Мой друг, сосед по ба раку, вызвался получить мою дневную пайку, но тут же вернулся с пустыми руками: еврейская полиция начала облаву. Через несколько минут меня схватят. Собрав последние силы, я забрался под нары.
Полицаи нашли меня без труда, вытащили из-под нар и, осыпая отборной бранью, обвинили в уклонении от работы и дурном влиянии на всю бригаду, короче, в саботаже. Но, судя по всему, мой внешний вид даже по лагерным меркам слишком красноречиво свидетельствовал о моем состоянии. Полицаи, попинав меня ногами, оставили валяться на полу. Через несколько минут пришли двое из «госпиталя» и сунули мне в рот термометр. Один из них, бросив на меня беглый взгляд, тут же поставил диагноз — тиф. На носилках меня снесли в «госпиталь» и швырнули на нары, где я провалялся два дня, к счастью, не попав под облаву. «Либо сам оклемаешься, либо сам помрешь» — такова была здешняя медицинская практика. Разумеется, никаких лекарств не давали. Но всё же кормили.