На третий день явился еврейский полицай — тот, который вытащил меня из-под нар. Он страшно возмущался, что я до сих пор не вышел на работу, и истошно орал на меня — чем громче орал, тем больше заводился. Наконец он схватил с пола валявшуюся доску и ударил меня ею по голове. Я был настолько взбешен, что смог подняться с нар и встать на ноги. Это, вероятно, и спасло мне жизнь.
Каким-то чудом я умудрился проработать два дня и не свалиться. На второй вечер, когда мы шли с работы в барак, я увидел надвигающуюся с запада бурю. На небе сгущались черные тучи, порывы ветра гнули деревья. Засверкали молнии, дождь полил как из ведра.
И вдруг, как молния, меня пронзила мысль — долгожданный момент настал!
Однажды сержант Тихман дал мне зачем-то — не помню зачем — плоскогубцы и забыл. Я тоже.
Сейчас, нашарив плоскогубцы под нарами, я сунул их за пазуху в свой мешок (все мы были одеты в балахоны, сшитые из мешков из-под селитры) и, низко пригибаясь к земле, побежал к давно примеченному месту забора, где справиться с колючей проволокой было легче всего.
Хоть и стояла весна, ночь была холодной. Окоченевшие руки не слушались, и перекусывать плоскогубцами колючку оказалось непросто. Я провозился битый час, прежде чем проделал проход и пролез под проволокой. Очутившись в жидком перелеске, я не мог сообразить, в какую сторону двигаться, и еще немного прополз. Тут где-то рядом включился сигнал тревоги, раздались автоматные очереди, послышались стоны.
Оцепенев от страха, я почти два часа пролежал не шелохнувшись в ледяной луже, прежде чем двинулся дальше. Дождь не прекращался и, пока не рассвело, надо было отсюда уходить, иначе все пропало.
Метров через двадцать я наткнулся на что-то теплое. Нога человека. С трудом удержался от крика ужаса. Еще через несколько метров шесть изрешеченных теми самыми автоматными очередями тел… Пополз дальше к лесу и только на опушке перевел дыхание, встал на ноги и побежал, не разбирая дороги. Ноги вынесли меня на узкую тропинку, которая привела к крестьянскому дому.
Дождь прекратился, светало. Виднелись крыши го рода Скаржиско-Каменна.
Обессиленный, я подошел к дому и постучал. Дверь открыла пожилая женщина в фартуке. Увидев меня она бросилась в дом.
— Иезус Мария! — кричала она — Янек. Янек. Это черт! К нам явился черт!
— Пожалуйста, Бога ради… Дайте мне войти! — умолял я.
— Нет, нет, пущу! Ты из этих желтых!
Она пыталась захлопнуть дверь, я не давал сделать это и продолжал умолять впустить меня в дом. Появился хозяин, ее муж. Увидев меня, он жестом пригласил войти. Отстранив до смерти перепуганную жену, он дал мне ворох старой одежды и немного еды. Через пятнадцать минут я крадучись вышел через заднюю дверь и двинулся в сторону города. Однако мне, с моей лимонной физиономией, так и не удалось смешаться с местным населением. Не прошло и получаса, как меня схватили два украинских полицая и, как мешок картошки, швырнули в кузов машины.
Меня привезли в сектор С и выгрузили возле расстрельной ямы. Кто-то побежал за комендантом лагеря герром Хехтом. По слухам, из-за малого роста его не взяли в СС, и теперь, будучи гражданским хозяином лагеря с неограниченной властью, он в полной мере проявлял свои садистские наклонности.
Едва появившись, Хехт принялся избивать меня. Я был так легок, что от сильного удара по заду взлетел, как воздушный шарик, чем развеселил коменданта. Хехт к вящему удовольствию охранников еще несколько минут продолжал забавляться подобным образом, а потом велел запереть меня в бараке и, чтобы со мной, упаси Бог, ничего не случилось, приставить ко мне трех еврейских полицаев. Вскоре я узнал, почему он так дорожил моей скромной персоной.
Около шести вечера в бараке появился глава еврейской полиции и сообщил, что на следующий день в дна часа дня меня публично повесят. Немцы при казали собрать всех заключенных, чтобы преподать нм наглядный урок — так будет с каждым. А вешать меня назначен еврей, служивший до воины палачом.
Ночью я не уснул. Ко мне приходили попрощаться друзья и просто добрые знакомые из нашего и соседних бараков, кто-то делал это молча, кто-то молился. Когда погас свет и все затихли, я лежал с открытыми глазами и отчаянно, не теряя последней надежды, думал о спасении, если оно только вообще возможно. Я мысленно обшаривал самые отдаленные уголки барака, и где-то около трех ночи меня осенило: я вспомнил то, что машинально зафиксировал несколько месяцев назад. Все бараки сложены из бетонных блоков, которые отстоят сантиметров на тридцать от земли. Щель между основанием, покрытой гравием землей и нижним бетонным блоком прикрыта сбоку листами толя, которые нетрудно приподнять.