Когда я вернулся, мы долго спорили, во сколько выдвигаться на вокзал Мама и Сала настаивали, что надо быть на месте встречи загодя. Мы с отцом опасались привлечь к себе внимание. В конце концов, решение принял отец. Мы вышли из дому в шесть вечера.
По прибытии на вокзал отец велел нам расположиться не на виду, в дальнем углу зала, а сам пошел на условленное место возле доски объявлений. Меня он оставил дозорным, я поминутно выглядывал из-за угла и рассматривал каждого, кто приближался к отцу.
Вот уже половина восьмого, но к отцу никто не подходит. Я начинаю волноваться, но отец успокаивает: все будет в порядке, его старый знакомый — человек слова.
В девять становится ясно, что никто не придет. Отец с опущенной головой подходит к нам: надо возвращаться домой. Мы берем вещи и молча идем к трамваю…
(Некоторое время спустя отец сумел связаться со смотрителем дома, где жил «человек слова». Оказалось, что в тот день, когда мы ждали его на вокзале, тот с семьей укатил в Париж, разумеется, на наши деньги. Единственная польза, которую удалось извлечь из этой истории, была фамилия Лапинский. Она мне понравилась, и в годы войны я не раз ею с успехом пользовался.)
Оглядываясь назад на нашу провалившуюся, пожалуй, наивную попытку бегства, я понимаю, что она, в известном смысле, стала для нас переломным моментом. Это был первый и последний случай, когда отец обратил свои страхи и сомнения в действие. Неудача кардинально изменила его отношение к мысли бежать из Польши. Всю жизнь он работал в поте лица, чтобы обеспечить достойное существование семье, и ему это удалось. Даже антисемитизм, от которого мы страдали в предвоенные годы, не мог лишить нас ощущения комфорта и безопасности и семье. Только увидев сына, избитого и униженного немцами, он понял необходимость действия. После постигшей нас неудачи он продолжал говорить о бегстве, но что-то в нем сломалось. Может быть, он стыдился, что его предал «человек слова». Может быть, тяжесть всего, что на нас свалилось, оказалась для него непомерной. В общем, он больше не помышлял всерьез о сопротивлении сложившимся обстоятельствам и новой попытке бегства. Он стал молчалив, редко улыбался.
Мама оставалась собой — теплой, жизнерадостной, иногда веселой, но и в ней тоже что-то надломилось в тот вечер на вокзале. Для нее муж и семья были всем на свете, и, когда он смирился, у нее не осталось иного выхода, кроме как следовать за ним. А молодая и полная жизни Сала прекратила сопротивление нескоро.
Всего через несколько дней после провала с паспортами я получил повестку из Еврейской общины с требованием зарегистрироваться для работы. За уклонение грозил смертный приговор.
До войны Община была чем-то вроде социально-политического центра столичных евреев. Она занимала большое четырехэтажное здание в районе, который в Варшаве считался еврейским. Здание протянулось на целый квартал и потому казалось приземистым. В нем располагались многочисленные конторы еврейских организаций, учебные аудитории, даже банкетные залы. До немецкого нашествия Еврейская община координировала работу с детьми и молодежью, религиозные семинары и прочую деятельность еврейской диаспоры. Теперь она была реорганизована так, чтобы управлять всей жизнью евреев. Многие из этих изменений еще предстояло узнать. Но уже тем утром, когда я пришел регистрироваться, было понятно, что теперь это вовсе не общественная организация.
Сотни мужчин и юношей толпились возле главного входа и в вестибюле. На их лицах пока еще не было видно страха, но атмосфера беспокойства определенно ощущалась. Только круглый дурак мог подумать, что регистрация, ради которой под угрозой смерти согнали людей, была самоцелью.
Некоторые лица были мне знакомы но большинство и видел впервые. Несколько раздраженных чиновников пытались наладить регистрацию, но, не смотря на их старания, царила полная неразбериха Наконец появились несколько еврейских полицаев которые выстроили нас в более или менее организованную очередь. Я впервые столкнулся с еврейской полицией, и она поразила меня. Многие из этих евреев своим наглым видом и поведением и впрямь смахивали на настоящую полицию; позже я узнал, что первыми в еврейскую полицию набрали бывших сотрудников полицейского департамента Варшавы, уволенных как раз по национальному признаку. Впрочем, попадали на эту службу и благодаря старым связям.