– Признаю, был неправ, – через силу улыбнулся он, – чувства взыграли, жадность. Но что есть, то уже не изменить. Надеюсь, мы останемся друзьями.
Травин отвечать не стал, убрал деньги в карман и отправился обедать. Водить дружбу со всякой швалью он не собирался.
Борис Петрович больше с разговорами к соседу не лез и вообще вел себя тихо и мирно, даже заснул, как давеча, с храпом и причмокиванием. Крутовым он решил заняться ближе к вечеру, когда до нужной остановки останется несколько часов – за это время и багаж причесать можно, и обратно вещицу вернуть, а уж как это сделать, всякие способы имелись, хоть подсыпать чего, хоть на понт взять. Проснувшись и пообедав, Лукин несколько раз прошелся по коридору от одного конца поезда к другому. И тут же пожалел, что не сделал это раньше – в первых вагонах ехали иностранцы, их раздеть сам воровской бог велел, только времени на это не оставалось. Да и игр они русских не знали, наверняка в какой-нибудь вист только. Добычей Лукина стали два бумажника, один – с тонкой пачкой немецких марок, другой – с внушительной, только бельгийских франков. Почем меняется франк, он не знал, но банкноты достоинством в сотню, со львом и каким-то дядей в погонах выглядели солидно. Помимо франков и марок, в бумажниках имелись и советские денежные знаки, всего на шесть с половиной червонцев. Лукин повеселел, потеря трехсот рублей уже не казалась такой фатальной.
Как и уверял Митя, Крутов ехал один в отдельном купе, это Борис Петрович проверил тщательно, потому что попутчик – лишняя помеха. Толстяк большей частью спал, сквозь замочную скважину был виден размеренно поднимающийся живот, но иногда вставал, в основном чтобы поесть. Передвигался Крутов тяжело, печатая шаг всеми своими десятью, а то и двенадцатью пудами, один раз Лукину даже в стенку пришлось вжаться, чтобы пропустить его мимо. Он проследовал за жертвой в вагон-салон, там подавали напитки и играла музыка. Пассажиры, большей частью иностранцы, читали газеты, курили и о чем-то беседовали на своем тарабарском языке. Друг друга они, что интересно, отлично понимали, а вот по-русски – ни бельмеса. Крутов развалился на диване, заняв две трети, громко заказал коньяк и вступил в дискуссию с каким-то китайцем, причем на иностранном языке. Говорил он бойко, размахивая руками и тыча в собеседника толстым пальцем, в паузах успевая выпить рюмку-другую. Пьяная жертва – считай, подарок.
Ужина Лукин дожидаться не стал, рассудив, что, если Крутов отправится в вагон-ресторан, то там наестся, напьется как следует, и его уже из пушки не разбудить. И поэтому в шесть вечера он стоял в коридоре возле его купе, делая вид, что читает газету. Толстяк только один раз показался из двери купе, окинул взглядом коридор и снова скрылся внутри, судя по красному лицу и мутным глазам, ему было нехорошо.
– Дай-ка мне, любезный, пива моссельпромовского пару кружек, – остановил Лукин проводника.
– Сей момент, – тот поклонился по-старому и через минуту передал два полуштофа с шапкой пены. – Столовое номер два, с вас шестьдесят копеек.
Мужчина отдал рубль, дождался, когда проводник уйдет, и локтем постучал в дверь купе Крутова.
– Прощения прошу, товарищ, – сказал он, – где тут товарищ Анджапаридзе, мне сказали, в этом купе едет? Не ваш сосед?
– Нет, – равнодушно ответил толстяк, сцепив руки на животе, и тут взгляд его уткнулся в кружки с пивом. – Это вы у проводника взяли?
– Да, отличная штука от изжоги, – Лукин сделал еще шаг вперед, звякнул стеклом, – представьте, как выпью беленькой, так живот тянет, словно нечисть там завелась, а пивка глотну, и как рукой. Не желаете?
Крутов очень желал, он слегка перебрал в этом чертовом салоне, убеждая японского дипломата в том, что седьмой конгресс Коминтерна пройдет именно в Японии, когда тамошние трудящиеся скинут капиталистов. Холодное пиво ухнуло в желудок, проясняя разум и изгоняя дурные мысли, он мигом осушил кружку, а Лукин тут же подсунул ему следующую.
– Вам нужнее, товарищ.
– Очень обязан, – Крутов и вторую выпил, посмотрел на незнакомца с нежностью, – Лев Осипович, но для вас, дорогой мой человек, просто Лева.
Про то, что пиво предназначалось какому-то Спиридонову, он уже забыл.
– Боря, – тут же отозвался Лукин и крепко пожал протянутые сосиски. – Лева, сидите тут, никуда не уходите, я принесу еще пару. Мы с вами должны выпить за знакомство.
Крутов кивнул, хотел было расцеловать спасителя, но застеснялся.
– Возьмите, – он зашарил в кармане, кое-как достал смятую пятерку, – а то, право, мне неловко. И захватите, что ли, снетков.