- Давай их покормим, - сказал Славка.
- Чем, хлебом? Это же не куры...
- Мух наловим, червяков...
- Потом...
Куличок метался в нескольких шагах и пронзительно кричал, а как только они двинулись, припал к земле и побежал перед ними, тряся хвостиком, трепеща крылышками и всячески показывая, что он изнемог и догнать его ничего не стоит. Хорошо бы притвориться, что они за ним охотятся и что куличок их обманул, а потом опять подойти к гнезду, но они решили прийти потом и поиграть с куличком. По мокрому песку легко идти, он твердый, как пол. Только и всего, что слабый отпечаток сандалий сейчас же заливает водой. Море у берега остекленело - не шелохнется, не плеснет. В погожие дни перед восходом всегда так: береговой бриз уже затих, а морской еще не поднялся. Юрка оглянулся на бугор, окутанный розовым дымом цветущего тамариска, и увидел, что сзади плетется Митька.
- Ты куда?
Митька вскинул свои белые ресницы и ничего не ответил. Он никогда не отвечает сразу.
- Ты куда идешь?
- Надо, - помолчав, ответил Митька.
- Мы тебя с собой не берем!
- И не надо, - снова помолчав, сказал Митька. - Я сам.
- Иди домой, ты же синий, как пуп! - крикнул Славка.
Митька не ответил и шел дальше. Перед восходом солнца свежо, а он босиком и без кепки. И куртки у него никакой нет: он еще мал, в школу не ходит, и ему не покупают. Как только весной перестают дожди и подсыхает во дворе грязь, он сбрасывает старые Славкины башмаки, кепку, ходит босиком и простоволосый. Его ругают, дают взбучку, не пускают во двор. Митька сидит дома и ревет. Рев быстро всем надоедает, и его выпускают. Поэтому ресницы у него и коротко остриженные волосы уже в апреле выгорают так, что становятся белыми. И так он ходит до поздней осени, пока земля не лубенеет от заморозков.
И сейчас на Митьке только штаны и рубашка, ему холодно. Кожа стала пупырчатой, губы посинели, он ежился, старался поглубже засунуть кулаки в карманы и упрямо плелся следом.
За глинистым обрывом море небольшой дугой вдавалось в берег. Юрка заметил у края этой дуги что-то непонятное и припустил бегом.
Полузасыпанное песком, кверху беловатым брюхом лежало большое, длинное тело. Издалека стала видна голова с оскаленной зубастой пастью, похожая на огромный птичий клюв.
- Кит? - закричал Славка.
- Фиг! Папка говорил, у нас китов нет.
- Тогда акула! Только зачем она на берег вылезла?
- Ее волнами выкинуло.
Они сели на корточки и заглянули в пасть. Челюсти опоясаны редкими острыми зубами. Юрка поднес руку к пасти. Не очень близко, но чтобы видно было.
- Это не акула. Акула полчеловека сразу откусить может, а это что? Ну, руку откусит...
- И ногу, - сказал Митька. Он уже уселся на корточки за их спинами и, сопя, рассматривал чудище.
- Твою, чтобы за нами не таскался... Папке бы показать - он всех рыб знает.
Нужно было уходить, но они не могли оторваться от находки.
- А я знаю, кто это, - сказал Юрка, - я вспомнил. Дельфин называется. Мы когда в Поповке жили, там тоже на берег выбросило. Колхозники его забрали и увезли. У него жир здорово лечебный.
- Ага, я помню, - сказал Славка.
- Чего ты там помнишь? Ты ж тогда малой был.
- Все равно помню! - упрямо сказал Славка. Ноздри у него раздулись, побелели и начали дрожать. Значит, начал злиться. Он всегда злится, когда что-нибудь соврет или выдумает, а ему не верят. Он тогда и на драку скор. Юрка не хотел заводиться и отмахнулся.
Дальше снова выступал мысок, за ним море опять дугой вдавалось в берег, только дуга здесь была положе и длиннее. Вот здесь они всегда на берег и вылезали. Только сегодня почему-то на песке не было ни одного. Следов пропасть, а крабов нет.
- Есть! - закричал Славка. - Вон в воде, совсем близенько...
Юрка шикнул на него, но было уже поздно. Здоровенный краб боком-боком уполз с мелководья на глубину. Дальше они шли, стараясь не шлепать сандалиями по песку и не разговаривая, а если кто замечал краба, кричали друг другу шепотом и показывали пальцами. Но крабы не дураки. Они или видели издалека, или слышали, и как только ребята приближались, отползали поглубже.
Наконец, у самого уреза Юрка заметил краба и поддел его вилами. Краб так яростно вцепился клешнями в зубья вил, что и не отодрать.
- Это ж кошкодым, - сказал Славка, - его есть нельзя.
- Пускай, раз он первый. Для почину.
Краб разжал клешни и шлепнулся в подставленную сумку. Потом они поймали настоящего, за ним сразу трех.
Митька все время плелся сзади, а теперь вдруг припустил бегом. Убежав далеко вперед, он приостановился, опустился на корточки, потом зачем-то даже стал на четвереньки.
- Ты чего бегал? - закричал ему Славка. - Всех крабов распугал.
- Их не было, - сказал Митька. - Один только.
- А чего ты тут делал?
Митька не ответил. Заставить Митьку говорить нельзя. Если не хочет хоть убей, ничего не скажет.
В тихую погоду, если не знать места, ни за что не скажешь, что здесь есть скала. Потому что она не на берегу, а под водой. Берег здесь такой же прямолинейный и песчаный, ни единого камешка. Но в десяти шагах от него под водой лежит каменная плита. Большая и гладкая, как стол. Так ее выгладило и отшлифовало море. В волну не то что на ней устоять - не подойдешь. А когда море спокойно, стой сколько хочешь. Вокруг много таких же плоских камней, только поменьше. И здесь всегда здорово клюют бычки. Они такие жадные - хватают что ни попадя.
Славка разгреб мокрый песок, набрал червей. Юрка закатал штаны и взобрался на скалу - вода там не достает и до колен. Но сегодня им не везло и здесь. Попались три маленьких бычка, и на этом клев кончился. Поздно пришли - солнце уже выкатилось из-за бугра, скрывающего Донгузлав.
Но Юрка все стоял и стоял, менял наживку, снова и снова закидывал леску. И ругал себя за то, что марудились по дороге - то с дельфином, то с крабами. Вода утром кажется теплой, выкупаться разок-другой хорошо, а простоять в ней битый час - заклякнешь. Губы у Юрки начало сводить, кожа стала пупырчатой, тело прохватывала дрожь.