Он свернул с Главного проспекта и остановил мобиль возле управления Тайной службы.
Старый дуб, который рос возле входа в управление, полностью пожелтел, чувствуя близкие холода. Зато кофейня напротив приветливо блестела чисто вымытыми стеклами витрины.
— Возьму кофе, — сказал я Зотову, — с ним допрос пойдет легче.
Кофе достался мне абсолютно бесплатно. Хозяин кофейни был без памяти благодарен мне за то, что я познакомил его с Прасковьей Ивановной. Благодаря ее выпечке в кофейне теперь не было отбоя от посетителей.
Я с большим трудом отказался от свежих горячих пирожков и вернулся к управлению Тайной службы, неся в руках подставку, на которой отлично уместились четыре стаканчика с кофе.
— Посмотрите, чем были вооружены эти молодчики, — сказал Никита Михайлович, закрывая за нами дверь своего кабинета.
Он выложил на стол короткую деревянную дубинку. Дубинка была выточена безукоризненно, да еще и покрыта блестящим глянцевым лаком. На одной стороне я заметил красочное клеймо.
— Сделано явно не вручную, — кивнул я.
— А у второго была вот эта штука.
Никита Михайлович достал из ящика тяжелый свинцовый кастет и бросил его на стол.
Кастет глухо завякнул.
— А вот это уже похоже на самоделку. Ясно, что они заранее готовились к нападению, — поморщился Зотов. — Вряд ли предполагаемой жертвой был этот булочник. Но кого-то они искали, и отнюдь не с добрыми намерениями.
— Вы предполагаете, что они могли преследовать профессора Зимина? — понял я.
— Это было первое, о чем я их спросил, — кивнул Зотов. — Но они ни в чем не признаются. Утверждают, что слышат фамилию профессора впервые в жизни.
Он прикрыл глаза, и через секунду в дверь тихо, но уверенно постучали.
— Войдите, — сказал Никита Михайлович.
На пороге кабинета появился целитель Тайной службы.
— Что там с задержанными? — спросил Зотов. — Я могу их допросить?
Целитель устало покачал головой:
— Задали вы мне с ними работу, Никита Михайлович. Это вещество, которое они себе ввели, почти полностью разрушило их внутренние органы, включая и мозг, разумеется. Удивительно цепкая дрянь — встраивается в химический обмен организма, и вытравить ее без последствий практически невозможно.
— Все это очень интересно, — нетерпеливо кивнул Никита Михайлович, — но меня интересует, могу ли я с ними поговорить?
— Одному совсем плохо, — покачал головой целитель, — я поддерживаю его только ментальной магией. Второй чувствует себя получше. Если хотите, можете его допросить.
— Так я и собираюсь сделать, — кивнул Зотов.
И снова прикрыл глаза, посылая кому-то зов.
А я протянул целителю лишний стаканчик с кофе.
— Это вам.
— Спасибо, господин Тайновидец, — благодарно улыбнулся целитель.
Зотов уселся в свое знаменитое кресло, а я устроился на стуле в углу кабинета, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания. Я не обдумывал заранее вопросы, а сперва хотел повнимательнее приглядеться к арестованному.
Через минуту в коридоре послышались тяжелые шаги, и двое охранников ввели задержанного.
Ростом он был пониже меня, но очень широк в плечах, как будто привык заниматься физической работой. Одет странно — в обтягивающий костюм из мягкой шерстяной ткани. Прав был Фома — и в самом деле, похоже на пижаму.
Задержанный глядел себе под ноги, изредка зыркая исподлобья угрюмым и затравленным взглядом.
— Посадите его, — кивнул Зотов охранникам.
Охранники усадили арестанта на стул, и я смог рассмотреть его получше.
Ему было очень плохо. Под глазами набухли темные мешки, а сами глаза блестели как стеклянные шарики. Его запястья плотно обхватили широкие обручи магических кандалов, руки мелко тряслись, и задержанный все время беспокойно шевелил пальцами, как будто хотел освободиться.
— За что меня, начальник? — хрипло спросил он, оказавшись лицом к лицу с Зотовым. — Я ни в чем не виноват. Это все Тощий. Он хотел денег на дозу сдобыть. Я его отговаривал.
Не отвечая, Зотов раскрыл перед собой свой знаменитый черный блокнот, потом поднял строгий взгляд.
— Имя, фамилия?
— Швытько Николай Александрович, — заученно пробубнил задержанный.
Когда он назвал год своего рождения, я удивленно поднял брови. Что-то в хронологии наших миров решительно не сходилось. Вряд ли этот человек умудрился протянуть почти две сотни лет, при его-то здоровье.
Никита Михайлович ничем не выдал своего удивления. Его самопишущее перо невозмутимо бегало по бумаге. Не слышалось ни малейшего скрипа, ровные строчки появлялись в блокноте, как будто сами собой.