Она взяла сына за руку.
— Извините, но нам пора.
— Я вас не задержу, — успокаивающе сказал я, нащупывая в кармане последний золотой.
Я протянул его Саше.
— Это тебе, на память о нашей встрече. И знаешь что? Если однажды к тебе прилетит ворон, ты не прогоняй его, ладно?
— Ладно, — кивнул Саша. — Спасибо.
Они пошли по дорожке парка, а мы с вороном глядели им вслед. Только когда женщина и мальчик скрылись за деревьями, я рассеянно скользнул взглядом по скамейке и заметил на ней сложенный листок бумаги.
Я развернул его. На листе в клеточку неумелым ученическим почерком был записан незнакомый адрес. И еще девять цифр — должно быть, номер загадочного телефона.
Ничего, разберусь, когда придет время!
Я улыбнулся и спрятал листок с адресом в карман.
Тем временем ворон расправил длинные крылья и нетерпеливо каркнул.
— Ты прав, нам пора, — улыбнулся я. — Пойдёшь со мной или сам доберёшься?
Вместо ответа ворон тяжело взлетел со скамейки и уселся мне на плечо, крепко вцепившись когтями в ткань куртки. Наверное, поленился снова лететь через магическое пространство.
Вместе мы подошли к калитке, и я снова нажал кнопку.
Когда ворчливый невидимый голос задал свой единственный вопрос, я уверенно ответил:
— В одиннадцатый кабинет.
Калитка запищала, я толкнул ее, и она открылась.
Конечно, ни в какой одиннадцатый кабинет я не собирался. Мне нужна была только входная дверь.
Неся ворона на плече, я неторопливо поднялся по ступеням и взялся за дверную ручку. Зажмурился, потянул дверь на себя и шагнул в темноту.
Глава 23
— Может, глоточек для спокойствия нервов, ваше сиятельство? — дружески предложил мне швейцар.
В нашем спектакле он играл дворника, поэтому был в холщовом фартуке с большим карманом и медной бляхой на груди. Из этого-то кармана швейцар и вытащил плоскую фляжку и протянул ее мне.
Сегодня был день премьеры.
До начала спектакля оставалось десять минут.
А пока мы стояли за кулисами и слушали, как публика с шумом заполняет зрительный зал. Хлопанье дверей, шаги и голоса зрителей напоминали приближающийся шторм.
По счастью, я слишком устал, чтобы волноваться, и думал только о том, что ни за что в жизни не соглашусь быть артистом.
Господин Марио Кастеллано совсем загонял нас.
Перед премьерой он как будто сорвался с цепи. Бесконечно прогонял одни и те же сцены, заставляя нас повторять слова и движения.
— Не верю! — кричал он, подпрыгивая в режиссерском кресле. — Не верю! Донна ступида, все сначала!
Сцены из пьесы преследовали нас даже в ночных кошмарах. А режиссер все был недоволен.
Стоя за кулисой, я слышал, как хлопают сиденья кресел в зрительном зале. Я не смог удержаться, потянул на себя краешек тяжелого полотна и осторожно выглянул.
Зрительный зал старого театра был полон. Даже в проходах стояли люди.
Мне показалось, что все они смотрят на сцену.
У меня загружилась голова, а к горлу подкатил жесткий комок. Швейцар схватил меня за рукав и потянул назад.
— Лучше не смотрите в зал, ваше сиятельство, — посоветовал он. — Только волноваться будете. Может, все-таки хлебнете?
Он снова протянул мне фляжку.
Но я отрицательно покачал головой.
— Где, чертова луна? — раздался позади нас перепуганный вопль режиссера. — Она уже должна висеть над сценой. Болваны, немедленно опускайте луну!
Я вздрогнул от неожиданности.
Мимо нас, громко топая сапогами, пробежал рабочий сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота.
— Луну заело, — на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья.
К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку.
Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога.
А что, если пьеса не понравится зрителям?
Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня.
— Я волнуюсь, Саша.
— Это к лучшему, — успокоил наш швейцар. — Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо.
— Все будет хорошо, — улыбнулась Муромцева.
Но глаза ее оставались серьезными.
А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени.
А затем раздался хриплый тревожный звон.
— Второй звонок, — многозначительно сказал швейцар. — Через пять минут начнём.