Мы умираем, куда нам дорога.
День сменяет ночь, всегда ночь, и что бы ты ни делал, этого не изменить. Всё так, как заведено: жизнь — череда смертей, бесконечный черный на белом, слой за слоем выцветающие в серый листы, которые можно только драть и жечь, жечь, жечь. За солнцем — дождь, всегда дождь, и каждый момент счастья — лишь предупреждение перед грозой, глоток воздуха перед новой попыткой не утонуть. Я не должен был знать его, мне не стоило слушать его, видеть его, любить его. Я думал, что был достаточно осторожен, я почему-то думал, что умён — я просто дурак.
Я всё ещё могу всё исправить. Сказать — не знаю что, но моё последнее слово не должно быть таким, я не хочу, чтобы всё закончилось так…
Выскакиваю из машины — так плевать на всё, — чтобы найти его. Он все ещё там, он где-нибудь, он обязательно ждёт. Дверь за мной хлопает, а потом ещё один хлопок — и Грег орёт мне, чтобы я остановился.
— Куда, твою мать, ты пошел?!
От свежего воздуха кружится голова, и ноги, кажется, едва держат; я кручусь на месте, как юла, когда он, нагоняя, одергивает меня. Он в ярости.
— Вернись в машину, сейчас же! — кричит он, выбрасывая руку в сторону. До меня едва доходит происходящее. — Живо, иначе я затащу тебя за шкирку!
— Грег…
— Ты, грёбаный ублюдок, говорил, что любишь меня! А сейчас побежал за ним! Господи, как же меня заебало смотреть, как ты мечешься, как ты врёшь мне, как ты лежишь со мной, а мыслями — где-то там! Я же твоя игрушка! Тупица, которого так удобно трахать и который не задаёт вопросов! Ну так давай, иди, вали к нему, больше чем уверен, что он ждёт не дождется, как ты упадёшь ему в ноги!
Что встал? Если я тебе не нужен, ты свободен! Иди! Но я не собираюсь делить тебя! Этого никогда не будет! Хочешь уйти — катись отсюда, ты мне не нужен!
Он замирает, тяжело дыша. Теперь я вижу, как он устал. Как я устал, мы оба. Под ботинком вырастает спринклер, и я отшатываюсь, чувствуя себя несчастным, и мокрым, до того по-идиотски под фонтаном брызг, что хочется разрыдаться.
— Это глупо, Грег, тебе не нужно делить меня ни с Фрэнсисом, ни с кем бы то ни было. Я говорил, с ним покончено. Сколько повторять, чтоб ты понял?
— О, Боже, да ты сам себя не слышишь! Кого ты пытаешься обмануть! Все видят, что происходит, и только ты делаешь вид, что ничего нет. Что, сейчас отличный шанс выбрать, он или я — другого такого не будет, так что выбирай, Майкрофт, или, видит Бог, я сделаю это за нас обоих.
— Не будь идиотом…
— Я жду! Это ведь так просто, что ты?
— Не заставляй меня выбирать тебя, — со злостью говорю я, — здесь нет никакого выбора. И я не стану выбирать тебя как вещь, ясно?
— Это всё слова, Майкрофт, ты ведь любишь его, имей смелость признать это, — говорит он устало, почти миролюбиво, от угроз переходя к уговорам, от шантажа к манипуляциям. — Если у тебя есть, если осталась хоть капля уважения ко мне…
— Замолчи.
— Я сам решу, когда мне замолчать, и не тебе затыкать мне рот!
— А то что, может быть, ударишь меня? — спрашиваю я, потому что по его лицу видно, что он готов вбить меня в газон. — Может, вам двоим собраться и отлупить меня как следует?
— Ты бьёшь больнее, — холодно отвечает Грег, уняв запал. — Я хочу, чтобы мы всё закончили. — Он упирает руки в колени и закусывает губу. — Если… если иначе нельзя, нам стоит всё прекратить, Майкрофт, это мучение для тебя и меня. Я всегда буду любить тебя, а ты будешь любить его. Это обман не пойми для кого.
Он говорит удивительные вещи. Я — вскидываю брови.
— Вот как? Просто взять и закончить? А если я не хочу? Моё мнение тут кому-нибудь интересно?
— Придётся. Когда всё начиналось, я думал, всё будет иначе. Надеялся, что ты будешь моим, но на деле выходит, что я… взял тебя в аренду. Наверное, пришло время отдавать долги. Почему я вынужден говорить это вслух.
— Очень патетично, — «очень», думаю я, тем более что смотрю на него сквозь столп брызг.
— Есть с кого брать пример, — в тон отвечает Грег.
— Ты так ничего и не понял, — говорю я, проклиная всё на свете и не зная, могу ли я подойти ближе, не рискуя получить по морде, хотя и это меня не останавливает. Он вздыхает и складывает руки на груди. Я знаю, что похож на побитую собаку; он всматривается в моё лицо, не смаргивая капли с ресниц. Хочется протянуть руку и сделать это за него. Хочется очень на него злиться, но когда я мог?
— Чего я не понял? — тихо, но нетерпеливо спрашивает он, отступая в сторону от воды. — Я устал, Майк.
— Я не люблю его. Может, любил когда-то, но это закончилось очень давно. Время ничего не оставило, хоть я и пытался сопротивляться. Ничего. Ничего нет. Я просто не могу признать, что ошибся в нём и в себе. Что когда-то я был слишком тупым. Что между нами нет и не было никакой связи, даже когда мы были вместе, мы уже были чужими. Он не особенный. Я не особенный. Это лишь ещё один обычный идиотский роман. Я думал, что смогу переиграть время, что смогу представить, что ничего не изменилось. Что если я смогу сделать вид, что он много значит, это будет чем-то особенным, а я буду умнее, чем я есть. Вот и всё. Больше нет никакой тайны. Я правда пытался обмануть себя, и я жалею.
Он смотрит озадаченно. Наверное, моё объяснение не так легко принять. Я так долго копил это в себе, пока меня, наконец, не вывернуло к его ногам. Я продолжаю:
— Я знаю, что было несправедливо втягивать тебя в это, не разобравшись. Только тогда…
— …ты думал о собственных желаниях.
— Да. Но у нас не было другого времени. Нужно было решать. Я не хотел, чтобы тебя не было рядом. И не захочу.
— Ну теперь-то времени полно, — скептически отзывается он. — Но я всё ещё не услышал ни слова про любовь.
— Я тебя люблю, — говорю я, угрожающе сощурившись. — Слишком хорошо тебя знаю, чтобы иметь выбор. Не сильно обольщайся на этот счет, впрочем, — факт моей любви никак тебя не красит, скорее наоборот.
Мои слова заставляют его задуматься, по крайней мере выглядит он задумчивым, пока не признаёт, выдохнув и расслабив плечи:
— Друг друга мы стоим. Извини, — бурчит он, подойдя и дотронувшись до груди. — Чёрт, Майкрофт, иногда ты бываешь таким мудаком, это сильнее меня.
Он делает извиняющееся лицо и смотрит умоляюще, спрашивая, не больно ли мне.
— Конечно нет, забудь. — Стараюсь улыбнуться, но мышцы застыли и выходит, должно быть, ужасно. Он хмурится. Его ладони у меня на плечах.
— Он сломал тебе нос. Ублюдок, — шепчет он, дотрагиваясь до моей опухшей переносицы, и морщится оттого, как, потрескивая, кость ходит под кожей. — Вроде без осколков. Ну и видел бы ты себя, — добавляет он и дёргает уголком рта, стоит мне нахмуриться, — хотя даже так ты каким-то чудом умудряешься выглядеть сносно.
— Я дурак, — вздыхаю я, чувствуя отвратительный груз усталости и разочарования.
— Конечно, дурак, Майкрофт, а когда было иначе? — отвечает он и бьёт по руке, когда я хочу дотронуться до носа, но тут же берёт её в свою. — Вообще-то Джеймс, а не ты, должен был за неё вступиться, но он не может даже этого.
— Всё он может, только вот он здесь ни при чем. В любом случае не вижу смысла махать кулаками после драки. Было и было.
— Хрена с два, Майкрофт, он ни при чем. Ему куда проще переложить грязную работу на тебя — это да, это он может. Но когда дело доходит до того, чтобы защищать её, что-то его останавливает.
— Здравый смысл.
— Трусость, — перебивает Грег.
— Но он не трус, — удивляюсь я в свою очередь.
— А зря, — отвечает он, — любовь делает смелее, — меня делает смелее, тебя делает, даже её, — но только не Джима. Я в состоянии сделать вывод. Стейси в состоянии. Ты тоже. Так что лучше бы ему и правда быть последним трусом.
— Он ей не верит.
— Я же говорю — лучше бы ему быть трусом, — парирует Грег, посылая мне ясный взгляд, незамутнённый и тенью наивности или сомнений.