— Ого! — подскакиваю я; Стейси успевает подхватить устроенное на животе блюдце и смотрит в смятении.
— Я что-то не так сделала?
— Ты оставила меня подыхать в пустыне, — объясняю я; по её лицу проходит тень, и губы кривятся в неудовольствии.
— Ну конечно. Как я могла забыть — твои глюки. Ты когда-нибудь покажешься врачу, чтобы тебя могли классифицировать? Жду не дождусь того дня, когда найду тебя в Британской Энциклопедии на букву Ш.
— Не важно, как ты это называешь. — Почти открываю рот, чтобы спросить, почему же всё-таки она кинула меня в пустыне, но не хочу оказаться высмеянным. — Это проекции мыслей. Иногда образы, иногда музыка.
— И совсем уж редко — английские сложноподчиненные предложения. Скажешь мне, зачем пришёл? Ждёшь, что я попрошу прощения? Но этого не будет, я себя защищать от Фрэнсиса не просила, мне не нужна нянька или кто-то, кто будет оценивать мои решения.
— Я хочу переговоры.
— Я должна сделать что-то, чтобы ты простил меня? Выдвинешь мне требования, может быть, ультиматум?
— Пообещай мне, что отстанешь от Фрэнсиса.
— У-у, больно надо. Неужели ты считаешь, что ему нужна помощь? Ты, как мангуст, защищаешь этого мальчика, Майкрофт, хотя его зубы достаточно острые, чтобы выжить в джунглях без чьей-либо помощи. Я терпеть его не могу, ты сам не можешь с ним совладать, сколько ни бьешься, я только показываю ему его место. Ну хорошо, ради тебя оставлю его в покое. А что мне за это будет?
— Я забуду про то, как ты оскорбила меня, обидела меня, выставила на посмешище перед всеми… Пожалуй что так. И ещё попрошу прощения за свою оправданную грубость по отношению к тебе. Простишь меня?
— Ну конечно, — соглашается она. — Но, зная тебя, рискну предположить, что в этот список не включены твои душевные страдания, которых ты, конечно, никому не спускаешь с рук. Как мне выкупить их?
— Это насчет Тейлор. Если бы ты могла замолвить за неё словечко одному нашему знакомому модельеру, чтобы тот согласился с ней работать… Это бы здорово подстегнуло её карьеру…
— Ни за что.
— Почему нет? Брось, Стейси, как ей выдержать такую конкуренцию? Этих моделек пруд пруди! Представь, что это акт благотворительности!
— Я что, похожа на Мать Терезу, — она поворачивается в профиль, чтобы я оценил, — нет? Потому что ты уж больно подозрительно смахиваешь на фею-крестную, Майкрофт. Всегда терпеть её не мог, а теперь, когда даже слепому ясно, что она в тебя втюрилась, открыл в себе отеческие чувства? Поражаюсь тебе, ты можешь и сам замолвить словечко Марку, кстати.
— Не хочу. Не могу. Он меня ненавидит. Мы плохо расстались.
— Ты его кинул, а теперь он встречается с Олли и тебе вдвойне стыдно. Держу пари, он и разговаривать с тобой, мудаком, не станет. — Она хихикает. — Ладно, я попробую сделать вид, что ты тут ни при чем.
— Очаровательно. Мир?
Я протягиваю мизинец, и Стейси с напускной неохотой цепляет за него свой, накрашенный красным.
— Ну и подхалим же ты. Подожди, — подскакивает она, заговорщически шепча: — Дай-ка, кое-что покажу. Кое-что нереальное, от чего у тебя снесет крышу, Майкрофт, так что лучше сядь и закрой глаза, — предупреждает она, утопая коленями в красном шелке покрывала.
Я закрываю глаза, чувствую, как она переваливается через мои ноги и слышу шумное движение коробки по полу и шорох бумаги. Следом на колени опускается что-то большое, весомое и плоское, похожее на деревянную доску.
— О, Боже! — открыв глаза, восклицаю, как ужаленный. — Убери её с меня, сейчас же! Чёрт, чёрт!
На моих коленях, совершенно голый и беззащитный, оригинал пармиджаниновской «Антеи». Я пялюсь на картину, оторопев и прикрыв рот ладонью, и где-то на краю зрения мелькает счастливое лицо Стейси, а я… я не могу вздохнуть. Мне кажется, чем больше я смотрю, тем меньше остаётся от меня самого, но не могу оторвать взгляда.
— Нравится? Я уберу, если хочешь, — ехидно замечает Стейси, не скрывая смешинок и триумфа в голосе.
— Нет, оставь!
— Да что ты, я уберу, если хочешь…
Я бью её по рукам, взбудораженный, взволнованный, готовый умереть от восторга.
— Господи, круче этого только спящий Лестрейд. Можно я… Можно потрогать?
Она поднимает бровь и кивает, подбадривая. Вытираю пальцы о покрывало и аккуратно касаюсь поверхности, прослеживая гладкую текстуру. На мгновение я чувствую себя маленьким, мизерным, дотронувшимся до Вечности; цвета такие глубокие и реальные, но в то же время это что-то, что не принадлежит реальному миру. Я чувствую смерть всех тех людей, что когда-то смотрели на неё, и понадобится всё время от сотворения, чтобы впитать каждую её деталь. Меня пробивает волна дрожи и сердце колотится не от волнения, нет — от животного страха. Некоторые вещи, уже мёртвые, забирают с собой. Должно быть, я меняюсь в лице, и Стейси уже не смотрит на нас любящим взглядом, скорее цепким, настороженным.
— Сколько ты за неё отдала? — спрашиваю я; она, должно быть, не понимает, что наделала.
— Двадцать.
Смотрю на нее в упор.
— Ну хорошо, тридцать. Ладно, вообще-то все… и, Майк, — осторожно начинает она, — хотела спросить: не подкинешь мне пару сотен?
— И ты хранишь её под кроватью, варварша? Ей место в музее. Искусство должно быть с людьми, а не пылиться у тебя на полу.
— Я подарю ее музею, как только пойму, какому, будь спокоен. Я не зря заломила цену, лишь бы она снова не осела в коллекции какого-нибудь жлоба.
Она поднимает пластиковый кейс и бережно укладывает закутанную в слои упаковки картину на место. Выглядит при этом недовольной, словно ожидала чего-то другого — похоже, по моему лицу видно, что я думаю об этом её поступке. Надеюсь, она не заплачет сейчас.
— Эй, — зову я, когда она наклоняется, запихивая кейс под кровать, — эй.
Она поднимает покрасневшие глаза, впиваясь в меня враждебно. Но я ведь её понял, сейчас понял, хотя и раньше понять бывало сложно.
— Ты правильно сделала. Оно того стоило, Стейси. Всё на свете стоит этого. Деньги — такая же часть искусства, как кисть и краски, и на этот раз ты сотворила шедевр.
— Правда? — лопочет она, приникая к моему плечу. — О, Майки…
Но меня волнуют не столько деньги, сколько другой вопрос — почему она сделала это? Внезапные поступки всегда были её частью, стремительные решения, будь то создать что-то или уничтожить, всегда были в её духе, но что теперь? Неожиданная идея посещает меня: неужели, потратив все свои деньги, она решила привязать себя к Джиму, отрезав себе пути отступления, накинув его, словно хомут на шею, решила загнать себя в клетку?
Такого не может быть, я — этому не верю.
Свобода, которую дает отсутствие денег, желание сгореть, чтобы вернуться из пепла — это ей по душе. Потратить последнее перед концом, улаживая свои дела, крикнуть, перед тем, как взовьётся костер — вот, что это такое. Напиться воды перед тем, как сгинуть в пустыне, — уже больше похоже на правду.
И что же случится дальше?
========== I’m Deranged ==========
Есть много иронии в том, что слова «фиаско», «финал» и «Фрэнсис» начинаются с одной буквы. Злой иронии, на вкус — кислой, за запах — как свежие, только из-под станка газеты, Дейли Мейл или что-то такое. Цветом как моча напившегося фанты диабетика.
Только буква Ф в его случае заглавная, уродливая и пошлая, под каким шрифтом ни подай.
Съешь ещё этих мягких Французских булок, да выпей же чаю*
Нет уж, спасибо.
Лето отыграло; достаю даже не успевший высохнуть зонт и собираюсь выйти из дома, а за дверью — он. Меня всего перекосило: от бешенства, неожиданности и досады. Как чёрт из табакерки этот Фрэнсис; прикидываю, не захлопнуть ли дверь перед его носом. Как бы то ни было, дома лучше.
— Капитан Фрррррэнсис Дрейк ко двору Её Величества прибыл! — с непосредственностью, которую я успел забыть, салютует он.
— Что надо?
Его длинный плащ местами насквозь промок от дождя, и свежеостриженные концы волос липнут к вискам, а он капризно пытается их смахнуть. Выглядя по-детски, он всё же забивает на попытки и взрослеет у меня на глазах. Меня всегда это радовало, потому что, если честно, я никогда не любил Фрэнсиса-ребенка. Я любил этого мужчину. Ребенка я ненавидел.