— Фу, как невежливо. Да ты, я смотрю, совсем растерял манеры. Ты мне нос сломал, вообще-то, — говорит он и в доказательство тычет пальцем в заклеенную пластырем переносицу, хотя на самом деле куда-то мимо. Полицейский тест он бы провалил, но не хочу даже гадать, пьян или обнюхался, лишь бы при этом не пострадал мой ковер. Хоть я и не собирался быть гостеприимным.
— И? Ждешь извинений?
— Зачем? Ты же всегда об этом мечтал. Эх, — тянет он, — а твой, смотри-ка, тоже не уцелел. Теперь-то мы квиты.
— Я не буду тебя слушать. Уходи. — В подтверждение словам даже пытаюсь закрыть дверь, но он выставляет ногу.
— Хэй! Может, проявишь немного сочувствия? Каждый умирающий от любви бывший имеет право на чашку кофе. Майки, ну что ты жмёшься?
Я всё стою и думаю, с какой стати должен его впускать и как будет выглядеть, если это увидит Грег. Он, понимая, что не убедил меня, говорит:
— Боишься, что твой паренёк застукает нас за чаепитием? Молилась ли ты на ночь, Дездемона! — закатывая глаза, передразнивает он. — Пожалуй, одним разбитым носом я не отделаюсь.
— Я спешу. Прямо говоря, Мерсер, не хочу тебя видеть ни сейчас, ни когда-нибудь. А уж тем более пить с тобой кофе.
— У-у, какие мы злые. Ну послушай, у меня есть информация, от которой ты не откажешься. Так что этот разговор, хочешь не хочешь, ты мне задолжал. Я и так откладывал слишком долго.
Злая ирония ещё и в том, что я вроде как знаю, что он скажет. Я всё ещё могу спровадить его, но это просто неспортивно. Так или иначе, я понимаю, что тянуть дальше невозможно, и отхожу от двери, впуская его внутрь.
— Ну вот, а то строил из себя целку. Майки-Майк, ну ты вообще.
Он достает что-то из мокрого тренча и, встряхнув чёлку, бросает его на подставку с зонтами. Я смотрю на него снизу вверх, и земля уходит из-под ног, но не из-за него. Он в отличном настроении, я — при смерти, и он не теряет возможности проехаться по этому поводу:
— Что-то ты совсем расклеился, Майки, это не дело. Ну, кофе быстро приведёт тебя в порядок. Сядь, я сам сделаю, а где?.. — тараторит он. — О, да у тебя та же кофеварка. А я всегда говорил, что старое лучше нового…
— Ничего подобного ты не говорил.
— Но думал, Майк, — серьезно заявляет он, — думал. Какая у тебя премилая кружка, подарок бойфренда? Ах, он у тебя умница.
Стараясь не думать, почему у него трясутся руки, закуриваю и отпихиваю его к столу.
— Ты сейчас что-нибудь уронишь. Лучше выкладывай, что у тебя.
Финт руками — и мне в лицо утыкается острый угол бумажного конверта.
— Джокер, — объявляет Фрэнсис, оцарапав мне щеку.
Я даже вздрогнул, его выходки кого угодно доконают. Но сегодня что-то изменилось, он не такой, как обычно. Слишком много нервов даже для него.
— Что с тобой такое? — спрашиваю я. Он протягивает руку за кружкой. Тянет на себя, заметив, что я не отдаю и смеряю его пристальным взглядом. Кофе выплескивается на тощие пальцы, он смотрит на них, и приходится сжать его костлявое плечо, чтобы добиться осмысленного взгляда, но он отталкивает меня.
— Не надо. Сядь, я не могу говорить, когда ты изображаешь еврейскую мамочку. Только я соберу мысли в кучу, ты всё портишь.
— Как хочешь, — говорю я, усаживаясь за стол и подвигая пепельницу. — Давай пакет.
Но он качает головой.
— Сделка, Майк.
— Ладно. Хочешь свои тридцать сребреников?
— Образно говоря. Сначала думал сделать тебе подарок, но потом решил, что сделаю подарок себе. Деньги мне не нужны, — предостерегает он, видя, что я собрался открыть рот, — не бедствую. А вот от тебя я бы не отказался. Я не могу тебя принуждать, так что предлагаю обмен — твоё согласие за этот конверт. Но всё должно быть по-настоящему, иначе не пойдет, Майк.
Теперь я действительно удивлен. Даже противно. И без того большую часть времени чувствую себя ходячим набором органов, но мне и в голову не приходило, что он может воспринимать меня так… буквально. Хотя кто знает, может, это его попытка ударить по моему самолюбию, или что ещё в его припорошенной лекарствами голове может сойти за идею.
— Это что, твоя цена? Секс со мной?
— Твой ответ?
— Интересно, — говорю я, потому что это и правда интересно. При желании, я мог бы отгадать ход его мыслей, но единственное мое желание — отгадать его безвременный уход с моей кухни и из моей жизни. Без парашюта. — Вот тебе встречное предложение: секс со мной взамен на то, что я никогда не вскрою этот конверт и не увижу, что в нем.
Фрэнсис — как подопытная крыса на тарелке безумного ученого: красные глаза ловят отблеск скальпеля, и каждый миг может оказаться последним, если опухоль, которую ей подсадили, не рассосалась во имя научного прогресса и кровавых миллионов Нобеля. В глазах учёного отражается досада: а если не выйдет? Чёрт побери этих чистоплюев с их гуманностью — столько грошовых китайских мальчиков шьют кроссовки для американских солдат с плоскостопием и грибком ног, столько биологического материала пропадает зря. В глазах китайского мальчика Сяо Ху отражается клеёнчатая скатерть едальни, где главным блюдом подают «Три писка». Новорожденные крысята дрожат на тарелке, синие под розовой плёнкой вены: первый писк — когда смыкаются палочки, второй — когда слепую рожицу макают в соус; третий писк глохнет, стоит клацнуть зубам.
— Нет, — отвечает Фрэнсис, и это можно посчитать первым писком.
Никакой сделки на самом деле нет — точнее нет моей выгоды, на которую он так неправдоподобно намекал. Всё это только затем, чтобы я открыл конверт, увидел содержимое и, видимо, обмер от впечатления. Как будто осталось что-то, что может меня поразить.
Вырываю пакет. Он пытается вскочить со стула, но я удерживаю его на месте.
— Эй!
— Помолчи минуту, ладно.
На стол сыпятся снимки, я разгребаю кучу, выуживая кадры, пытаясь, как в детстве, сложить историю из картинок, но тогда у меня получалось, а сейчас — с трудом. Вот Грег рядом с болезненного вида блондинкой, она держится за глубоко беременный живот, а он суетится рядом. Вот в кадре появляется Стейси, они садятся в ее сааб цвета засохшей крови. Вот та же блондинка, еще не такая беременная, вот тот же Грег, ещё не такой суетящийся, и та же Стейси, уже без всяких «но», выходят из Portland Hospital, счастливые, как кришнаиты, которым вручили бубен.
So, Sally can wait
(Итак, Салли может подождать)
She knows itʼs too late
(Она знает, что уже слишком поздно)
As weʼre walking on by…
(Когда мы проходим мимо)
— напевает Фрэнсис, пока я прикидываю, как расклеить фотки в семейном альбоме, но под моим предупреждающим взглядом замолкает.
Видит Бог, Фрэнсиса невозможно заткнуть дольше, чем на пару секунд, а вот мне удалось. Он сидит, набрав в рот воды, — минуту, пять, десять, — на бледной шее того и гляди раскроются жабры. Приходится нарушить тишину какой-то совсем уж неловкой шуткой.
— И кто отец живота? Надеюсь, не Стейси?
Он ничего не говорит.
— Вот знаешь, Фрэнсис, смотрю я на тебя и думаю: это ж как нужно ненавидеть, чтобы завалиться ко мне домой, подсунуть всё это, а потом сидеть и невозмутимо наблюдать за ходом эксперимента.
— Я не тебя ненавижу.
— А мне больно. Хотя я и знал об этом, видел их вместе. Я же не дурак, Френс. Всё равно обидно за всех нас. Ты — какой-то мусор. Всё начиналось хорошо. Ты помнишь, — я улыбаюсь, — как выдернул меня из мира, не знаю, ото всех. И заменил мир собой. Я думал, что можно быть счастливым, действительно счастливым, просто так, ничего для этого ни делая, не пытаться изображать, что-то из себя представлять. Быть… собой, быть с тобой. Ничего больше меня не волновало, мир был крошечным и огромным где-то здесь, — мой палец больно утыкается ему в грудь. — Я мог сделать всё, чего бы ты ни захотел, и всё бы получилось. Я никогда не думал, что у меня столько сил, возможностей. А потом всё ушло. А потом я снова был всемогущ. А потом опять… Я не понимал, что происходит, мне только хотелось убрать боль, пока я не съел сам себя, как запутавшийся в собственном теле червяк. Ты не только дал мне толчок, но ещё и показал, как хорошо может быть, и тогда я смог сравнивать и додумался, как может быть плохо. Как может быть хуже. Ты меня встряхнул, и всё то дерьмо, что копилось годами, всплыло на поверхность. Я больше не мог делать вид, что ничего не понимаю. Я всегда понимал слишком много и ничего хорошего в этом много не было. Ты сделал меня несчастным, напомнив, кто я такой. Но у нас всё ещё оставалось кое-что, что, я считал, было важным.