— Почему? — не понимает он.
— Потому что все мы мальчишки, выросшие, но так и не понявшие, в чём провинились. Слишком много вины на одних нас.
— Ты укусил себя за хвост, Майк. Что ты будешь делать? Перешагнешь через гордость и сделаешь вид, что ничего не было? Ты правда надеешься, что получится? Он того стоит?
— Стоит.
— А я не стою? — капризно спрашивает он и, воспользовавшись моим замешательством, делает шаг навстречу, оттесняя меня к стене.
— Фрэнсис, — предупреждаю я.
Но он не слушает. С такого расстояния то, что он выше меня на пол головы, кажется совсем очевидным. Мне неуютно рядом с ним, и это выбивает из колеи. Так бывает, когда отвыкаешь от человека. В наше время я не мог отпустить его дальше, чем заканчивается неприличное расстояние, выдающее любовников. А теперь всё наоборот. Я чувствую его лосьон. И вижу маленькую родинку на мочке уха. И заживший шрам от сережки. Все те детали, заметные с расстояния нескольких дюймов.
— Ты мог бы меня оттолкнуть, — говорит он тихо, чуть склонив голову. — Но ты скучаешь. Ни за что не признаешься, но скучаешь. — Его голос урчит у меня в груди. — Я вижу это в твоих глазах. Всё, что ты не хочешь показывать. Всё, что, ты думаешь, можно скрыть, я вижу. Твою беспомощность, — тихо продолжает он, — твою человечность.
Его ярко-голубые глаза смотрят не мигая. Я пытаюсь не быть загнанным в угол зверьком перед ним, но ничего не выходит. И я рад, я так рад! Вот тот Фрэнсис, которому не стыдно вручить себя; я не был влюбленным идиотом, вот оно! — он такой, правда такой, каким я его увидел!
— Последний шанс оттолкнуть меня, Майк.
Его губы очень сухие и горячие. Мои — холодные, сжатые в линию, — губы статуи, в которую я превратился не шевелясь, напряженный всем телом.
— Ты сказал, что мы должны прощать друг друга, — шепчет он, отстранившись. Будь он чуть настойчивее, я бы сдался, и мы оба это знаем. Я выдыхаю беззвучный вопль.
Он красивый. Художник всегда понимает, где проходит грань между искусством и имитацией. Искусство всегда примальный крик. Фрэнсис — искусство.
Я «кричу».
— Шш, тихо. Успокойся, — уговаривает он, пока я беззвучно трясусь у него на плече, как ребенок. Мне больше нечего сказать. «Он мой», — хочу я сказать непонятно кому, непонятно о ком, — «Мой». Я бью его по спине, словно в подтверждение.
— Слишком много всего, Фрэнк. Я не могу справиться с этим один.
— Можешь.
Он не говорит мне, что я не один, потому что не хочет врать. Я совершенно один. И ненавижу его сильнее, чем прежде: что же это за любовь такая, если я один, даже когда он здесь?
— Уходи, — бросаю я, отшатываясь, как от удара, неловко выпрастываясь из его рук. Я понимаю, что мы оба в смятении, чем были последние пять минут, но не собираюсь ему помогать. Невидимые слёзы высыхают сами собой, пока я смотрю мимо него, в попытке вернуть прежнее равновесие. По факту выходит, что морально я гораздо слабее Фрэнсиса, но меня это не колышет. Гитлер плакал над фильмами Геббельса, просто потому что мог. Меня легко пронять, ведь не зря говорят, что самые жестокие люди в душе сентиментальны. Слова не приходят, точнее не приходят, пока он рядом. Он холодный, и бесчувственный, и сосредоточенный на своих бедах. До меня ему нет дела. — Френс, — зову я, разбивая преграды, что мы выстроили между нами, как защиту.
— Что, малыш?
— Одну вещь хочу знать, — скажи мне, что это было. — Ты когда-нибудь по-настоящему любил меня? Хотя бы одна минута была моей, не разделённой с Тони или ещё кем-нибудь? Только моей?
Он прижимает пальцы к губам. Выглядит весёлым, выглядит счастливым, словно одного вопроса и ждал.
— Конечно, Майк. Много минут. Знаю, это выглядит по-настоящему дерьмово, что я изменял тебе с Тони, но это только моя проблема. Ты дал мне… слишком много свободы, чтобы я мог сомневаться.
— Да, понимаю.
— Правда? — удивляется он.
— Нет. Вообще не понимаю на самом деле. Всё закончилось в тот день, когда ты впервые меня предал. Мне жаль. Ты меня недостоин, Фрэнсис, и я никогда не буду ни твоим, ни таким, как ты. Прощай, — говорю я, выталкивая его за дверь.
Прощай. Я любил тебя, и прощай.
Время, когда он был моим, растворяется в памяти, и с каждой секундой всё сложнее воскресить моменты, когда мы были счастливы. Или несчастны. Когда нас хоть что-то связывало. Я любил его безумно, давал ему больше, чем у меня было, весь в его руках, как пластилин, как открытка с пожеланием вечной любви. Он был холодным огнём, был дальше, чем я хотел. В его голубых глазах непонимание: он знал однажды, что я принадлежал ему, и ещё не принял новое положение дел. Прощай… Скольких ещё он обманет и сколько ещё не оставят след. Единственная, единственная разница — я был особенным и был стойким, чтобы теперь прощаться с ним. Я был идиотом, и я прощаюсь.
Прощай…
Ты всего лишь игрушка в моих руках, и, кем бы ты ни был, всегда ею был. С тобой я двигался в темноте наугад, но больше не хочу. Оттолкни меня, оставь меня — не скажу ни слова, я теперь как оставивший слугу господин. Всё, что я мог бы с тобой — я могу и один. На этом пустота и конец.
Полный, безоговорочный конец.
Комментарий к I’m Deranged
Это панграмма шрифтов Windows (предложение, вмещающее все буквы алфавита). В английском это The quick brown fox jumps over the lazy dog, но я заменила на русский вариант.
========== Walking In My Shoes ==========
Выпроводив его и возвращаясь в квартиру, перешагивая через порог, я думаю, что перешагну и всё это. Взгляд скользит по стене и цепляется за забытый на кухонном столе пакет. Всего лишь ворох фоток, бумага, которая всё стерпит. А я? Я стерплю? Мой первый порыв избавиться от конверта ещё актуален, но чем дольше я тяну, тем слабее уверенность в том, что я смог бы тягаться с Фрэнсисом, с этой женщиной, с… ребенком. В моей голове один за другим рождаются сцены, где я нахожу выход. Деньги — бумажные боги, помогут мне. Страх — первобытный инстинкт, подчиняет всех. Любовь — дым погребальных костров, исцелит боль и чуму. Это она выкуривает меня из моей же жизни.
Фрэнсис был прав. Как бы я ни поступил, это ничего не изменит. Фитиль уже горит, и предчувствие пороха снова щекочет нос и нервы. И как бы я ни хотел сделать вид, что ничего не изменилось, пол под ногами дрожит, и не важно, смогу ли я, как долго смогу устоять. Реальность нашёптывает, что я не значу так много, как привык считать. Посыпался. Перестал быть номером один, если вообще им был. Вот он я, в новом статусе аутсайдера, беру пакет с фотографиями и несу в гостиную, бережно приглаживая бумагу. Осматриваюсь, как на месте преступления, проверяя, что не заметил, заметая следы, веду себя как преступник, точнее как нахлебник, подбирающий объедки с хозяйского стола; но мне и пора привыкать к новому амплуа.
Самое разумное, что я могу сделать — уйти от него раньше, чем он уйдет от меня. Самое глупое, что я могу сделать, — остаться и ждать, и довольствоваться тем, что перепадет с его щедрой руки в мой жадный неразборчивый рот. Звучит симпатично, и раз уж теперь я гиена, то не мне воротить нос. Запах, сладкий запах распада. Вот так, Майкрофт, жри что дают.
Ах, как я его люблю! Как люблю! Вот это настоящая любовь, вот она! Хочешь любви — будь готов жрать с руки, а не то, что кто-то там возомнил.
«Ну, хватит», — думаю я и выхожу из дома, пока окончательно не впал в экзальтацию от жалости к себе. Если забыть об эмоциях и вернуться к здравому смыслу, можно вспомнить о том, что холодный расчет, которым мы повязаны и который снисходительно называем любовью… Не любовь. Не только любовь. Не столько любовь, а значит, её правила здесь не работают.
***
Грег подходит к журнальному столику, бросает лишь один взгляд на фотографии и оборачивается. Поправляет браслет на руке, вдумчиво смотря в сторону. И ничего в его лице не направляет меня — не приказывает бежать, кричать, остаться, перевернуть стол.
Тут он трогает меня за рукав и смотрит в глаза, облизывая губы.
— Что бы ты ни думал, это чушь. Всё не так, — с налётом враждебности говорит он, пока я задаюсь вопросом, что же, по его мнению, думаю. — Это было до того, как мы… с тобой…