— Мы что? Спасибо, я умею считать.
— Я хотел сказать, ты же знаешь! — перебивает он, но затыкается, стоит мне избавиться от эмоций. Эта холодная расслабленная маска и есть я, а куда же делось его обычно насмешливое лицо?
Ещё никогда, чёрт возьми, он не был мне так противен со своими отговорками, уловками и пониманием, я же должен понимать, мы же понимаем друг друга; да я всё могу понять, но как же я, кто будет понимать меня, давать мне право на злость, когда я хочу злиться, право постоять за себя, за свою гордость, потому что, что бы там ни было, вопреки всему, она у меня осталась!
— Так всегда будет? Я должен буду читать твои мысли до того, как ты решишь что-то сказать?
— Я боялся твоей реакции.
Да, эта моя знаменитая реакция, которой все так боятся, снова на первых ролях, как я мог позабыть.
— Я полагал, что не раз дал понять, что ты можешь рассказать мне. Как видишь, ты всё ещё можешь.
Иногда я бываю таким убедительным и вкрадчивым, что сам себя боюсь.
— Мне тоже казалось, что я могу доверять тебе, а вместо этого ты следишь за мной.
— Ох, прости ради Бога. Так что? Тебе уже не нужно переживать о моей реакции. Я отреагировал. Позволь поинтересоваться, что последует дальше?
— Я всё расскажу, и мы найдем решение.
— Не надо развлекать меня историями, я всё и так знаю: ты идиот, решивший напоследок трахнуть бывшую. Ты сомневался. Это было несерьезно.
— Именно так всё и было, — говорит он с нервным смешком.
— Очаровательно, что ты находишь это смешным.
— Чёрт возьми, это было ошибкой!
— Ты называешь это ошибкой? Это, мать твою, целый ребенок! — рычу я. — О каком решении ты говоришь? Теперь ты ждешь, что я щёлкну пальцами и проблема исчезнет?
— Не знаю! Я просто не готов к этому, понимаешь? Это неправильно, я. Боже, да это вообще не моя жизнь! Мать хочет, чтобы мы поженились, Господи, — он сжимает веки, — я думал, что дам ей денег и она отвяжется, эта сука просто обманула меня, а теперь её родственники не дают мне прохода!
Он мельтешит перед глазами, расхаживая из угла в угол, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сбить его, как кеглю. Блять! Почему всё происходит со мной?
Закрываю глаза, чтобы не видеть его нервно тормошащим волосы, но нет надежды, что всё исчезнет. Размышляю о том, что я, похоже, действительно на нуле, и нет реакции, которой он боялся, потому что он, со свойственным старанием, довел меня до ручки. Я чувствую себя оглохшим под километрами воды, что не держит и не даёт вздохнуть, и не дает разбить её, и принимает следы твоего глупого, глупого сопротивления, чтобы изгладить их, как смерть сглаживает морщины со лба трупа, как ветер вбирает сплетни и запах крови.
— Какого хрена ты молчишь? — зло спрашивает он, останавливаясь.
— А что сказать?
— Что сказать? Это всё? Не будешь орать, крушить мебель, не пошлёшь меня нахер? Так может, мне и не стоит переживать, просто пойти и угробить свою жизнь, раз тебе плевать?
Мы стоим напротив друг друга, и я хочу отвернуться.
— Так тебе плевать или что? — не унимается он, заглядывая мне в лицо, словно ожидая, что оно отомрет по его сигналу. — Вот как ты меня любишь, да, Майк?
— Как я тебя люблю? Как я тебя люблю? Как я тебя люблю, — цежу я сквозь зубы и срываюсь в крик. — Показать, как я тебя люблю?!
— Что ты?!
Всего лишь хватаю его за шкирку и толкаю к столу, нагибая за шею. Он возится, вырываясь, но с моей хваткой ему не справиться.
— Хочешь знать, как я тебя люблю?! — ору я, нашаривая его ремень; он сопротивляется, пытаясь схватить меня рукой, но в этом вся прелесть моей любви — нужно перестать сопротивляться.
Я вжимаю его в стол и дергаю пояс джинсов — он замирает, тяжело дыша, и знаешь что, Грег, я снова преподам тот же урок — не спрашивай, если не хочешь услышать ответ. Наконец я перестаю держать его и он вырывается, поворачиваясь ко мне.
Несколько секунд мы просто стоим, глядя друг на друга: он — зло, я — устало.
— Куда ты? — беспомощно спрашивает он, когда я бросаю его наедине с собой.
Заперев спальню, ещё долго смотрю на вставленный в замок ключ, не понимая, как и зачем вышло, что больше всего на свете я хочу, чтобы он оставил меня в покое.
Хочу быть без него, когда первый шок спадет, обнажив нас до мяса.
***
Внутри безмозглой игрушки булькает отвращение ко мне. Трясу её без остановки, бездумно, надеясь, что её стошнит на меня, но в конце концов шар выплёвывает своё тупое «Может быть», третье или четвертое подряд, и перестает работать. Я не понимаю и трясу снова, даже без вопроса, из злости, что он может заткнуться, а я не могу не спрашивать себя.
Если долго смотреть в потолок, можно увидеть, что в белом цвете спрятаны чёрные пятна. Можно увидеть, как вместе с Землёй накреняется твоя жизнь и она же проплывает мимо. Как холодный воздух из окна залетает в комнату паром, и волну, что он пускает по потолку, можно увидеть тоже. Можно остановить мрачные мысли, дышать глубоко, прогоняя ком в груди, лелея ком в груди, ожидая, что он наполнит тебя до отказа, но ты потом придумаешь, что с этим делать. Придумаешь, ты что-нибудь обязательно придумаешь.
Руки задеревенели, я не понял, когда здесь стало холодно. Кровать под спиной такая мягкая, что того и гляди сложится вдвое. Я проседаю вместе с матрасом, пытаюсь сделать так, чтобы лицо перестало быть глиняной маской, и чувствую, как на нем патиной расползаются мелкие трещины. Интересно, он ушел? Совсем неинтересно.
О, Боже, думаю я, вздрогнув от жуткого грохота за дверью. Сжимаюсь и жду, что, может, он успокоится. Перебесится. Но иррациональный страх перед этим шумом не исчезает. Я считаю про себя, как в детстве, когда звуки грома становились такими громкими, что забирались в грудь и били изнутри. Я вздрагивал. Я считал.
Тишина бьёт по ушам.
Тянусь к телефону и, держа в руке шершавый пластик, разглядываю его как что-то необъяснимо реальное, что можно сжать негнущейся пятерней, почувствовать вес. Пытаюсь даже сдавить его, но не чувствую силы в пальцах, а потом жму на кнопки, вспоминаю, как жать на кнопки, и динамик, прошипев, бодро твердит «Алло».
— Алло. Алло, Майк?
Я молчу, слушая её голос, звонкий, сквозящий беспокойством, потом раздражённый, а потом совсем спокойный, понявший.
— Ох, Майк. Ты всё знаешь, да?
«Да», — шепчу я, но так тихо, что не слышу сам.
— Поговори со мной, — просит она. — Ты ведь зачем-то позвонил, да? Ты за этим позвонил? Ну хочешь, я буду говорить, а ты будешь молчать? Майк, я говорила, что это плохая идея. Я просила рассказать тебе, веришь, каждый день ему говорила. Я дала слово, что не скажу, но я бы сказала, ещё чуть-чуть, и сказала бы. Это невозможно. Я себя ужасно чувствовала всё это время. Извини меня, Майк, я твоя подруга, а не его, но это всё так отвратительно на меня давило, ты, с другой стороны он, я не знала, как не сделать хуже. Ты был так счастлив, извини, я…
Зря я это говорю, ты, наверное, не поймешь. Не надо было лезть в это. Я думала, что потом всё решится и тебе не нужно будет знать, что он разберется в конце концов и… Майк, ты там? — её звонкий голос резонирует в голове, как бильярдный шар, заставляя виски изнывать от боли. — Майки, что ты сделал? — спрашивает она с какой-то ненормальный интонацией ученого, прознавшего об интересном случае по своей части. — Ты что-то принял?.. Ладно, можешь не говорить. Просто скажи мне что-нибудь. Что ты будешь делать?
— Ничего, — отвечаю я, едва понимая, как пользоваться голосом, не совсем уверенный, что именно вышло из моего горла.
— Что, так запросто отдашь его?
Я рычу, почти мычу, услышав это. Несмотря ни на что, я ненавижу, когда она говорит со мной, как с психопатом! Что бы я ни думал на самом деле, такие моменты выбивают из меня воздух, каким бы ненормальным я ни был, я хочу, чтобы всё вокруг оставалось в норме.
— Хочешь, чтобы я приехала? — спрашивает она с жалостью, но пять таблеток валиума лишили меня желаний.
Я жму на все кнопки подряд, просто чтобы показать ей, какая она дура, и сбрасываю звонок.