И всё снова наваливается на меня: все мысли, все чувства, от которых она меня отвлекла, снова прибивает к берегу. Вот так, печально, я снова становлюсь усталым ничтожеством в квартирке своей подружки и ощущаю себя в этом моменте предельно ясно как промежуточный итог эволюции, тело с набором функций, кости, подписанные латиницей в учебниках школяров, ненужный разум, совершенно чётко осознающий себя потерянным, вынутым наружу с непонятной целью, страдающим от безделья, я ощущаю себя ошибкой и выкидышем природы, получившимся от одной неудачной химической реакции, подорвавшей цепь как напалм бикфордов шнур. В такие секунды, когда тебя вынимает из собственной головы, ты как никогда веришь в высшие силы, а потом момент оказывается упущен и ты бьешься о землю, понимая, что не вписался ни туда и ни сюда, не годишься ни как Бог, ни как кусок мяса, — и что следующие десятилетия проведёшь, блуждая кругами, и смотря со стороны, как догнивает то, что от тебя осталось.
Впереди нет ничего светлого, только пропасть времени, и, когда я представляю, как всё будет дальше, полумрак комнаты жжёт глаза и я чувствую, что могу и не могу умереть прямо здесь и сейчас.
Стейси гладит меня по щеке, а я не могу произнести ни слова и посмотреть на неё застекленевшим взглядом. Лучше бы я никогда не рождался.
— Послушай, Майкрофт, он сглупил, понимаешь, он не хотел, чтобы так было… Ты его любишь, Майк.
— Господи, да я ненавижу его!
— Да?.. Тогда почему ты плачешь? — спрашивает она и показывает влажные от слёз пальцы, а я таращусь на них, как на обман зрения.
Она единственный человек, с кем я могу быть собой.
Она единственная, кому ничего от меня не нужно.
Что я могу ответить? Во всей этой круговерти я так ничего и не понял; не понял, кто мне друг, а кто враг, и есть ли значение. Она говорит о любви: вот мой ответ любви, я ненавижу всё, все слова, все обещания и несдержанные порывы; он — говорил так много, заведомо зная конец; я — слушал так рьяно, заведомо зная конец; мы просто смешны, выделывая реверансы друг другу, несуществующим образам, что так спешили поддерживать. Он — маленький эгоистичный сукин сын, не способный сделать ничего и дать мне, не способный даже не давать обещаний, которых не сможет сдержать, я — истерический тип, доведший его до этого. Мы хотя бы друг друга стоим, думаю я, но причём здесь любовь?
— Можно я скажу одну вещь? Пообещай, что не обидишься.
— Нельзя, — я знаю, что мне это не понравится. — Говори.
Она обнимает меня за пояс, и её наэлектризованные волосы, налипшие к моей водолазке, как ниточки, за которые нужно дергать; я не злюсь и не готовлюсь возражать.
— Он поступил как последний мудак, я не спорю. И он один во всем виноват, но Майк… Разве ты не приближал этот момент?
— Я? Какого хре…
— Разве не так ты обычно поступаешь? — вспыхивает она, обороняясь, и выставляет руки в примирительном жесте: всё, всё, ладно. — Мы не будем говорить об этом, если не хочешь.
Ты будешь думать об этом, если так хочу я. Такая незатейливая психотерапия от Стейси: заронить мысль, наблюдать за всходами, пожинать плоды.
В окружении свечей мир кажется другим — мягче, будто подплавленный воск, и я сам кажусь себе мягче под прикрытыми веками, но способным держать удар, застыть, когда придёт утро. И чего в самом деле он хотел от меня: понимания? решения проблем? Он задал мне загадку, а когда время поджимало, я собрался, чтобы дать ответ первее него. Может быть, я сам хотел, сам приближал конец? Я знал ответ ещё до того, как она спросила, но, Боже мой, кто в здравом уме согласится назвать себя трусом? Я. Он мог не делать одного, не делать другого, но правда в том, что я не дал ему шанса в ту ночь, когда увидел его впервые. Этого шанса не было ни у кого, и он не вытянул золотой билет; о, Боже, правда в том, что я нашел бы повод, и если нужно — два, что я никого не подпускаю к себе. И что думая об этом, я всё ещё думаю не всерьёз, давая себе шанс для отхода и в этом признании.
— Ты понимаешь, чего я от тебя хочу? — спрашивает она устало, как у последнего идиота, хотя так, наверное, и есть.
— Чтобы я винил себя во всем, чтобы вернулся к Грегу…
— Я не этого хочу. Я хочу, чтобы ты изменился. Чтобы ты помнил ответы и перестал задавать вопросы. Чтобы ты был счастлив в конце концов. Или близко к этому.
— Чтобы я сделал всё то, чего не смогла ты? — я не узнаю свой голос и эту новую ядовитую интонацию, я ведь никогда не издеваюсь над людьми напрямую.
Она мрачнеет.
— Я ненавижу жизнь. Я не хочу жить. Но это не твоё дело, — зло цедит она. — У тебя есть энергия, ты умнее меня, ты можешь прощать, забывать и помнить: так воспользуйся этим. Наделай шума. Возьми всё, что можешь взять, не забывая о том, кто ты, и помня, что ты не нужен. Обойди правила, играя по правилам. И ты не прав: это больше, чем я смогу сделать.
Тропа заводит в лес — по ней мы возвращаемся из школы, срезая угол, как делаем каждый день. Согласен, путь не самый приятный: непросохшая слякоть, ветки, из ниоткуда царапающие руки, паутина, мокрые от росы ноги и вонь папоротников, мха и прочего отсыревшего дерьма. Стейси чешет укус на руке, ноет, почему мы должны ходить здесь, бьет по юбке, зацепившейся за куст — психует, действуя мне на нервы, — но именно сегодня это не злит.
Ничто на свете не сможет меня разозлить.
Я довел Ронни Патинсона до слёз — на минуточку, капитана нашей команды по футболу, — на глазах у всех школы и наслаждаюсь блаженством этого дня, и даже её нытье не способно стереть ухмылку с моего лица.
— Майк, ты пользуешься своей безнаказанностью. Теперь он попробует превратить тебя в котлету, я на этот счёт не переживаю, — она смеряет меня критическим взглядом, — но нафига тебе это? Мало ли что этот олигофрен сказал, необязательно реаги…
— Он не олигофрен.
— Они все олигофрены.
— Всё равно, нечестно над ними смеяться.
— Да? А мне показалось, ты именно что смеялся над ним. И чем он вызвал твой гнев, Юпитер? Назвал тебя гомиком? Так это не новость, — шутит она и визжит, когда я пытаюсь свалить её в траву. — Моих слез ты не дождешься, айй! — Ооо, идиот, у меня зеленые колени, смотри…
— Хочешь знать, что он сделал? — спрашиваю я, вытягивая её на тропинку. — Играл неспортивно. Сначала запал на меня, а когда обломался, начал поливать дерьмом.
— Ронни Патинсон запал на твои веснушки? — округляет глаза Стейс. — Какой шалунишка. Похотливая сволочь. И чем они только занимаются в раздевалке после матча…
— Он не оставил мне выбора.
— Ну конечно-конечно. Сделал больно-пребольно. И ты совсем не собирался доводить его до рыданий на глазах у всей школы.
— Это был крайний случай. Я многое могу терпеть, ставя себя на место других, но у всего есть предел. Мне неприятно быть хоть как-то связанным с такими глупыми людьми, тем более что я не просил обращать на меня внимание. Несправедливо, тебе не кажется? Я ничего не делал, и всё равно оказался впутанным в дерьмо.
— Именно так всё и случается в твоей жизни: ты никого не трогаешь, но всем что-то от тебя нужно — ты серьезно в это веришь? Знаешь, что я думаю? Я думаю, что всё в тебе, начиная с небрежно закатанных рукавов и заканчивая безразличием к остальным, подчинено цели. И мне интересно, есть ли предел количеству оправданий, которые ты придумываешь, чтобы не признавать очевидного? Потому что, уж прости, я ни за что не поверю, что ты об этом не знаешь. Ты был зол и обижен, и тебе понравилось то, что вышло. Ты в восторге, Майкрофт, признайся. Ну и ладно, мне-то что, проворачивай это хоть каждый день.
— Копай глубже! Можно подумать, кто-то, притворяясь, перестаёт быть собой. Мне понравилось хоть раз оказаться отомщённым. Было… красиво. Когда знаешь, что сделать, чтобы получить результат, это похоже на жертвоприношение, когда тебе не нравится происходящее, но в то же время это… идёт в уплату твоих прошлых обид. Это месть, и только потому что у меня есть что-то вроде морального права.