Стейси косится и, громко цокнув, уходит вперёд.
— Боже милостивый, какая феерическая чушь, — говорит она, не трудясь убедиться, что я не отстал, — в жизни не слышала более нелепого вранья. Майкрофт Холмс, мне официально противно делить с тобой дорогу до дома. — Право на месть. Нет, вы его слышали?
Память подкинула эту сцену очень к месту. Думая о своих желаниях и мотивах, я не знаю, где остановиться, не вижу отправной точки. Перспектива пуститься в ложно-бодрые попытки распутать ком, в который смотались мысли, меня убивает. Я не хочу распутать что-нибудь не то, хотя это и противоречит моему единственному убеждению — во всем достигать ядра.
Смеюсь: вот что любовь делает с людьми — не дает им правды, а заставляет избегать её. Одна из дешёвых свечей догорает, расползаясь по полу растаявшим парафином, потому что Стейси не подумала о подставке. Тень фитиля дрожит на стене и непонятно, что её тревожит, если мы не шевелимся и молчим. Наконец она шипит, гаснет. Всё это время мы смотрели не отрываясь, ожидая, когда ещё одной вещи во Вселенной придёт конец — и что осталось после? Жижа.
— Пол испорчен, — скучая замечает Стейси. — Вали домой и перестань убегать каждый раз, когда кто-то не оправдывает твоих ожиданий. Их невозможно оправдать, ты так ненавидишь людей, что не оставляешь им шанса. Всё неважно. Мир дерьмо. Поступай так, как хочется.
Я поднимаюсь на ноги, хмурясь.
— Как хочется?
— А что ещё решать? Всё сводится к хочется и нет, остальное — отговорки, — отвечает она, поправляя мне воротник. Я смотрю на синюю вену у неё на шее и думаю о том, как ненадежно человеческое тело, не охраняемое здравой мыслью.
— А как же мораль?
— Мораль бывает в конце. — Она похлопывает меня по плечам, словно отпуская в долгий путь и улыбается. — Мораль понятие растяжимое, кому как не тебе это знать. Каждый тянет её как хочет. Я знаю одну мораль — ту, что не перечит моим желаниям.
— Я не говорил, но, пожалуй, скажу: ты пугающе глупа для такого умного человека. Подумай, Стейси, мне кажется, твоему мозгу не хватает кислорода. Если всё сводится к нашим желаниям, то к чему сводятся наши желания? Господи Боже мой, — бормочу, закатывая глаза, — день, когда ты научишься додумывать мысли до конца… никогда не наступит, — с этими словами я хлопаю дверью, обиженный снисходительностью, с которой она лишает меня единственного моего желания — права на правду. И в чём я уверен, уходя, так это в том, что единственный человек, которого стоит слушать — я сам.
Так, спускаясь с её крыльца с зажатой в зубах сигаретой, я достигаю катарсиса — в моей голове теперь и вдруг идеальный порядок. Вот что я называю эффектом Стейси — когда всё в твоей жизни происходит от противного.
========== Love Will Come Through ==========
Он всё-таки проснулся: сидит в идеально прибранной, но заметно поредевшей гостиной, поперёк кресла с книгой, кидает поверх сосредоточенный взгляд — и я вообще жалею, что пришёл, что не пришёл раньше. Чувствую себя по-скотски, незаметно оглядываясь на столик в надежде, что записка всё ещё там и он её не заметил; но её там нет. Свежий «Q» есть, а записки — нет.
— А где записка? — выпаливаю я. Чёрт, глупо.
Грег выглядывает из-за книги, подняв бровь.
— Какая записка? — изобразив недоумение, интересуется он.
— Моя записка.
— А ты оставлял? Не видел.
Мы играем в кто кого переглядит, но почти сразу становится понятным, что его взгляда мне не выдержать. Он выглядит чересчур успокоенным даже для самого себя. По пути домой я думал прийти и скрестить руки на груди, собираясь вертеть им, как мне захочется и насколько позволит его чувство вины… Но сейчас понимаю, что погорячился. Не могу.
— Так и будешь стоять? — спрашивает он негромко, потому что молчание затянулось.
— Нет. Я иду спать. — Хочется добавить что-нибудь в духе «Вымотался, трахался всю ночь», просто чтобы сбить с его лица это выражение святой покорности. Он получил тысячу подтверждений моей любви и, хотя через минуту ему понадобится тысяча первое, на самом деле ему давно всё известно, и именно поэтому он ведёт себя как библейский герой на суде Пилата. И если бы я его не знал, то решил бы, что он и правда думает манипулировать мной, пытаясь надавить на совесть, жалость и остальные занозы в моей заднице, но тут про другое. Я вспылил, а он сделал вид, что ничего не заметил, и это вроде как его вклад в наши отношения. Чувствую себя ребенком, которого щёлкнули по носу. Невыносимо. Ненавижу, когда он так делает.
И я, взвинченный, решаю, что лучше бы мне и правда уйти и не видеть его, когда он говорит. Честное слово, в этот момент я понимаю, что, может быть, всё это время не любил его, или любил не его, или любил его недостаточно сильно, а вот этот момент стал квинтэссенцией Грега Лестрейда. Стрела, что меня пронзила, загибалась на конце вопросительным знаком, он отложил книгу и сказал:
— Ты бы отказался от меня за миллион фунтов?
Я медленно оборачиваюсь с глазами-блюдцами; уверен, что, вспоминая этот миг, я всю жизнь буду мысленно поворачиваться на каблуках, чтобы увидеть, что за диковинный мальчик посмотрит на меня из его глаз, в кого это такого меня угораздило влюбиться, чего такого я оказался достоин.
Я смотрю на него, как в первый раз, и он удивительно хорошенький, такой беззащитный, я потом понимаю, что он имел в виду, говоря, что мы с ним как конструктор Лего: жизнь прекрасна и удивительна, если каждому котику положено по собачке, но не каждый котик решается это проверить и не каждой собачке нужны такие проблемы.
— Бесплатно — отказался бы. За миллион — нет.
Он все время задаёт мне загадки, и сейчас я гадаю, какого ответа он ждал. Не знаю, меня достали шарады. Я думаю, что знаю его, а потом он выкидывает что-нибудь новенькое, а мне приходится любить ещё и это. Не могу же я бросить его с его недостатками, тем более что Стейси сегодня так усердно пыталась доказать, что вся прелесть вишни в ее косточках. Я же должен любить его целиком… Или ненавидеть целиком.
Не пойму, как он реагирует на мой ответ, и добавляю, смутившись его молчанием, вдруг он не понял, что я хотел сказать:
— Я тут подумал, что люблю тебя и ненавижу тоже тебя, — по-моему, объяснение лишнее и выходит ещё хуже.
— У любви и ненависти один модуль, — говорит он, складывая руки на груди, и обращает ко мне насмешливое лицо, впрочем, тут же становясь серьёзным. — Кому, как не тебе, это знать.
Мы с ним как будто поменялись местами, как часто происходит, когда мы ссоримся, потому что в такие моменты переполняющий меня стыд — а что это именно он, я не сомневаюсь, — не дает мне разозлиться так сильно, как хочется, а меня ему жалеть не за что.
— А ты бы отказался от меня за миллион? — выпаливаю я, хотя ответ меня вообще не интересует, кроме любопытства.
— Я бы дождался, пока ты вырастешь в цене… Миллион. Как думаешь, она согласится отстать от меня за миллион?
По-моему, я сплю и вижу сон, ну это точно не может происходить в реальности. Я молчу, пока моя пьяная голова соображает, уткнувшись в кулак, ничего не соображает. Тру глаза.
— У меня нет миллиона.
— Я знаю, — веселится Грег и мрачнеет. — Хотел предложить ей деньги. Не миллион, конечно. Но не смог. Посмотрел на неё и не смог. Она сказала бы нет.
— Так она тебя любит? — удивляюсь; впрочем, ничего удивительного нет. Он как раз такой, каких и стоит любить, если даже я попался на крючок.
— Или ждет, что я вырасту в цене.
Я замечаю, что он бледнеет. Неловко, должно быть, говорить об этом со мной, поэтому я сам заполняю паузу:
— Бедная девочка…
— Почему? — подняв глаза, тихо спрашивает Грег.
— Потому что оказалась не в то время, не в том месте, не с тем человеком. И жизнь свою теперь может выбросить на помойку. Ты ей никогда не принадлежал и никогда не достанешься, даже если я уступлю тебя, как священную корову, чего я, естественно, делать не буду.