Он кривится, словно съел лимон, но не может возразить. Бедная девочка. Мне теперь даже забавно, хотя и жалко, и мучает совесть. Но одной ошибки я больше не совершу — не буду думать о других вперед себя. Я — эгоист. Это — моё.
— Я это сделаю, — бормочет он внезапно, будто не веря собственным словам. — Майкрофт, — поднимает на меня ошарашенный взгляд, — я это сделаю, понимаешь? Что ты молчишь?! Ты можешь меня отговорить?!
Он тут же отворачивает лицо, но я и правда ничего не могу поделать: мое влияние на этом закончилось, и все свои ошибки он должен совершать сам. Без моей помощи. Я понимаю, что, если влезу в его жизнь, навсегда останусь единственным виноватым. Я даю ему выбор, всегда даю ему выбор — пусть он любит меня за это. Или ненавидит. Как хочет.
Я смотрю на него, склонив голову, ничего не говоря, и, развернувшись, иду в спальню.
— Майкрофт! — вскочив на ноги, он хватает меня за плечо и тяжело дышит, — не делай этого с нами. Мы можем уехать, мы можем просто жить как жили, я больше ни о чем тебя не попрошу, никогда, пожалуйста, Майкрофт. Хочешь, я на колени встану? Чего ты хочешь? Хочешь — поженимся, клятву, что угодно…
— Не надо, Грег, — отрешённо говорю я. — Я ничего не хотел, перестань. Делай, как ты считаешь нужным, это самое важное. Хочешь все бросить — так и будет. Хочешь меня бросить — бросай. Мне всё равно… Я просто думал, что в этот раз, у нас с тобой, всё получится. А получается, что так не бывает. Поэтому делай как знаешь, я переживу, что бы ты ни надумал.
Он встряхивает меня за плечо.
— Что ты, мать твою, несёшь?! Я тебя люблю, что я могу надумать?! — но я тут же отталкиваю его, и мой палец утыкается ему в грудь, я не хочу его бить, но мне стало бы легче:
— А то, что я думал, что всё будет идеально! Что с тобой, наконец, всё будет идеально! Что я знаю тебя и ты знаешь, что я, чёрт возьми, должен тебе верить! Что я не заслуживаю такого обращения, не заслужил того, как ты со мной поступаешь, я большего достоин, понимаешь ты?! Я большего достоин!.. — кричу я, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться. — Ты всё это заварил. А я поверил. Я на тебя смотрел и думал: с ним всё будет по-другому, он понимает… От тебя всего-то и требовалось — не врать мне. Но знаешь, — говорю я уже спокойно, — это только моя проблема. Ты ничего мне не должен. Потом ты поймешь, что я всего лишь переходный момент в твоей жизни, так что не надо ничего обещать. Мы всё равно поступим как ты хочешь, безо всяких слов. Я только об одном хочу спросить: что случилось тогда, на стройке? Зачем я тебе? — спрашиваю я, закрыв глаза, и чувствую, как он, помедлив, обвивает меня руками.
— Ни за чем. Я влюбился. Я просто в тебя влюбился. Я был один, а тебе не было плевать, действительно не было. Мы все — он сглатывает, сжимая меня сильнее, — можем быть жестокими, когда никто не просит остановиться, но мы настоящие, когда никто не смотрит. Я не просил и смотрел. Всё, чего я хочу — чтобы ты любил меня, — шепчет он на ухо, — эгоистично, но правда. И я подведу тебя ещё не раз…
— И я все равно буду любить тебя. К чему эти разговоры, — сухо заключаю я, отодвигаясь, — о любви, верности и предательстве, и о том, кто чего хочет, если знаешь всё наперёд. Я тебе скажу одну вещь, понимай её как хочешь. Чтобы что-то распутать, Грег, нужно найти конец. И раз ты его нашел, выпутывайся из этого так, как считаешь нужным.
***
Был в моей жизни период, ещё до встречи с Фрэнсисом, когда я не был преисполнен надежд. Я тогда мало думал о людях. Потом хотел, чтобы Фрэнсис был Грегом, но опережал события: Фрэнсис только научил меня ценить людей вроде Грега. Ему спасибо.
И вот Грег лежит на другой стороне кровати и оказывается, что просто ценить его мало.
Мы не разговаривали последние три дня.
Понимаю, что это ненормально, когда мне хватает его присутствия рядом, и в то же время не могу раскрыть рта, чтобы произнести хоть слово. Я ревностно оберегаю его присутствие, если он в гостиной — я тоже там, если в кабинете — я иду за ним, но раскрыть рот — значит признать, что я его одобряю, а это не так.
Я совсем не одобряю Грега Лестрейда. Я не могу одобрять того, кто меня бросит. Или, как выясняется, могу?
— Почему ты меня не кинул? — это он подает голос.
Первые слова за три дня и сразу в лоб. Сглатываю. Ответ кроется в том, что оставить его одного — единственное предательство, на которое я способен, и я не сделал этого, просто потому что могу.
— Отвечу на твой вопрос, если сначала ты ответишь на мой.
Он переворачивается на бок и не сводит с меня прищуренных глаз.
— Последние дни многое изменили. Даже доказали, да уж. Раньше, когда я размышлял обо всей этой ситуации, о том, что будет, когда ты узнаешь, то за худший вариант брал тот, где ты кинешь меня. Но за что я тебя уважаю, так это за то, что тебя невозможно предсказать. За прошедшие три дня ты не проронил ни звука, когда мы обедали, когда занимались сексом, когда были с друзьями, — и доказал, что худший вариант даже неплох. Валяй, задавай свой вопрос.
— Ты бы всё мне простил?
— Нет, я бы ничего тебе не простил, — говорит он однозначно, не тратя и секунды на размышления, и спохватывается. — То есть…
— Ты говоришь правду, зачем что-то добавлять? — удивляюсь я, и он тоже удивляется.
— Значит, нет. Не всё. Моего воображения не хватает, чтобы представить всё, что ты можешь сделать.
— Ну вот, а я буду любить тебя, что бы ты ни сделал, потому что знаю, на что ты способен. Короче говоря, выходит, что я буду тебя любить, а ты меня — может быть…
— Я ухожу, Майкрофт.
— …так что с моей стороны имеет смысл дождаться, пока ты не изменишь мнение…
— Я ухожу, ты слышал?
— …но нам обоим повезло, что я такой терпеливый.
Он вскакивает с кровати и, нашарив на полу вещи, одевается так быстро, как только может. Вот оно — тот импульс, что придаёт сил нам обоим. За последние три дня от меня осталось на три третьих меньше, да и от него, наверное, тоже, так что мы оба буквально подгоняем друг друга в добрый путь. Мы же всё делаем вместе.
— Не забудь свои тетради, — добавляю я.
Он так и замирает, наполовину застегнув ширинку, и прожигает меня взглядом, а потом кидается запихивать свои бумаги в сумку.
— И Академию не бросай, — бормочу, мрачно наблюдая за тем, как он носится по спальне. — Разгружать вагоны можно и по ночам.
Он швыряет в меня золотой AmEx и делает всё с таким азартом, что даже жалко, что из зрителей я один. Знает, что меня это взбесит. Швыряю её обратно.
— Мне не нужны твои деньги, ясно?
— Мне они тоже не нужны.
— Купишь себе поебаться, — огрызается он, перекидывая через плечо ремень учебной сумки. Ну вот и всё. Он готов; стоит на месте, смотря на меня удивленно, медля всего секунду, которой хватит, чтобы вскочить и догнать его, когда он рванёт из комнаты. И только я на ногах — он уже мелькает в проеме, оглушительно трахая дверь о косяк. Дергаю ручку — держит, потом отпускает и я успеваю схватить его уже у выхода, обняв за пояс; он возится с замком, поворачивается ко мне и выставляет сжатые в кулаки руки, пытаясь отодвинуться, но впереди я, а сзади — дверь пресекаем эту попытку.
Я в самой непривычной роли из всех, что когда-либо выпадали на мои плечи — в роли просящего, но на самом деле чувствую себя куда хуже, чем если бы пришлось просить, потому что собираюсь требовать. И это так странно — требовать чего-то от взрослого дееспособного человека, которому по какой-то причине захотелось показать характер: другой хотел бы, чтобы я подыграл, но он делает это совершенно искренне, и меня мучает совесть. То, что я сейчас предприму, ему очень не понравится.
Я должен его удержать.
========== Ruined In A Day ==========
ГРЕГ
Майкрофт нависает надо мной, как какой-то комический персонаж с подрисованной маркером ухмылкой. Вжав голову в плечи, тяжело дышу, встречая его холодный взгляд. Надеюсь, по моим глазам понятно, что он собирается сделать глупость.