Мы врубаем стерео и танцуем, пока не отваливаются ноги. На часах пять утра, а Тейлор нашла очередной музыкальный привет из прошлого («Talking Heads, Майки, отпад! Надо заслушать!»), и мы так и выписываем круги ностальгия-алкоголь-ностальгия-туалет-алкоголь и пояс моего смокинга висит на люстре, раскачиваясь в такт долбящей музыке.
— Бамбэй Сэпфаяяяя… — завывает она.
— О, Боже, нет!
— Это белый танец, давай же, Майки, потанцуй с дамой!
Мы танцуем, то есть топчемся на месте, то есть виснем друг на друге, пьяные в щепки, но в ней ещё находятся силы кружиться. В детстве, объясняет она, она обожала кружиться, пока не валилась с ног. Даже удивительно, что ей так и не удалось взлететь. Она такая худая, что лопатки под моими пальцами похожи на крылья.
— А ты что любил делать?
— Прятаться на видном месте. Врать так очевидно, чтобы никто не понял. Пааакостить в лицо, чтобы никто на меня не думал, — пьяно лопочу я.
— И как, получалось?
— А ты……как думаешь?
Она кивает; в семь утра мы идем за добавкой и на её чулках дыры размером с Норфолк, потому что столько кружиться и так и не улететь — чревато; у китайца в лавке ничего, кроме рисовой водки, Циньдао и дешёвого бренди, по его карамельному лицу расползается улыбка, когда мы берём столько, сколько вообще можем унести; по коленкам Тейлор расползается капрон, когда она падает в очередной раз; «Сними уже туфли»; «А, ты не можешь идти? Ну полежи здесь, я потом за тобой вернусь»; «Кто бы мог подумать, что Майкрофт Холмс будет носить меня на руках»; «Просто заткнись…»; в восемь утра она исполняет богемскую рапсодию на крыше моей машины; в восемь пятнадцать умоляет расчехлить синтезатор и долго ржёт над пьяной версией Tainted Love, потому что никто не помнит слов, но их можно придумывать на ходу; в девять мы по очереди обтекаем под душем прямо в одежде; в десять признаемся друг другу в любви; в шесть вечера кто-то помочился мне в рот и перемешал мозги ложкой, но цель достигнута — я совершенно не помню, о чём переживал. То есть вообще ничего не помню.
Отлепив лицо от подушки, сонная и очень мятая Тейлор слушает меня с интересом.
— Боже мой, Майк. Ну что я могу сказать. Надо срочно это отметить.
***
Стейси буквально влетает в квартиру на третий день: грохот распахнутой двери внезапно вклинивается в тихий разговор между мной и Тейлор, пока мы приканчиваем бутылку какого-то синглмолта, название которого она, от безделья, оборвала вместе с этикеткой. Тейлор даже подскакивает на стуле, обеспокоенно пялясь на Стейси, выросшую за моей спиной, разъярённую, как я чувствую, даже не оборачиваясь к ней. Я всё же поворачиваюсь, потому что невозможно делать вид, что ничего не происходит, когда в тебе поднимается первобытный страх перед гневом языческого божка-самодура, перед которым ты не мог не провиниться хотя бы исходя из своей человеческой, убогой природы.
Когда я называю её языческой тварью, акценты ставлю на то, что все мы пещерные люди и недалеко ушли; напряжение из-за исходящего от неё гнева ещё чуть-чуть, и раскроет мой рот в первобытном крике, так что я, конечно, оборачиваюсь, выдавая виноватое «привет», пристыженно избегая взгляда, как змея клонит морду под превосходством факира. Насколько помню, у Грега есть теория на счет таких, как она: он считает, что чем меньше человек прощает другим, тем ближе он к своим диким прародичам, и что не мораль даже, а терпимость ведёт нас по пути эволюции. Честно говоря, это была одна из самых умных мыслей, что я слышал от людей; и, хотя Стейси меньше всего заботится тем, чтобы эволюционировать туда или сюда, я всё же стараюсь быть терпимым к тому, что она ввалилась в мой дом, схватила со стола бутылку и выливает её в раковину, — просто чтобы думать, что я немножко да от неё отличаюсь и даже из грозы смог добыть огонь, поджёгший мне пятки. Такую высокомерную жертвенность я часто практиковал в отношениях с Фрэнсисом, кстати, но тягаться в этом с Грегом даже не пытался, а вот сейчас, выходит, навёрстываю упущенное.
Фейс у Тейлор всё вытягивался, пока Стейси один за другим открывала шкафы и все мои припасы стекали в жерло раковины, ударяя в нос проспиртованным воздухом больничной палаты.
Бокал вылетает из рук, истошно матерится Стейси; не сопротивляясь, ожидаю, когда закончится её тирада; в кухне несёт так, что слезятся глаза.
Внезапно на несколько секунд воцаряется тишина, и я, до этого отключивший слух, недоумеваю, тревожно следя за её лицом — что?
— Пшла вон отсюда, — это она Тейлор, говорит с такой яростью, таким отработанным и хорошо поставленным (как бывает лишь от природного таланта) рыком, что даже мне становится неуютно. Разница между мной и Стейси в том, что я, предупреждая, чаще всего исполняю свои намерения и даже больше, а вот она редко выходит из себя до такой степени и почти никогда не переходит к действиям отчасти потому, что до действий не доходит дело. Первый инстинкт здорового человека, инстинкт самосохранения, в этом случае срабатывает безотказно — за моим фасадом может ожидать что угодно, но кто не отступит, глядя на оскаленную пасть?
— Стейси, — обрываю без особого энтузиазма, пьяный локоть, подпиравший щеку, скользит по столу и волевым усилием возвращается обратно. — Отстань от неё.
Природа их вражды, если в ней вообще есть какой-то смысл, очевидно выше моего понимания. Обе такие разные и делить им нечего и некого, их симпатии и антипатии всегда лежали в разных плоскостях, соревноваться им тоже не в чем. Ни одна не может испытывать к другой зависти; я даже было заподозрил, что пробежавшей между ними кошкой стала ревность, а потом рассмеялся: как только в голову пришло — они и мышиная возня. Но неужели и правда всё сводится к любви и ненависти, к шагу, который они никак не сделают одновременно? Неужели Тейлор и правда хочется, чтобы она любила её, неужели Стейси может быть обижена на то, что её не любят так, как она того хочет?..
А ведь я её даже понимаю, — встревоженно думаю я. И тут же спохватываюсь: девчонки вступают в перепалку, швыряя оскорблениями. Вопят так, что слышно на улице.
— Выметайся отсюда, сейчас же! Собирай манатки и проваливай в то дерьмо, откуда ты выползла! — орёт Стейси. — Пиздуй к своему торчку, подтирай ему задницу, на большее ты все равно не годишься! Ну и дура я была, что вытащила тебя, в той помойке тебе самое место!
— Вытащила? Значит, вытащила? Ну спасибо тебе, я бы лучше осталась там, чем болтаться здесь с такой сукой, как ты! Хочешь, чтобы я валялась у тебя в ногах, плача от счастья?! Да пошла ты нахуй со своей помощью! Обошлась бы без тебя!
— Ха! Обошлась бы, вы её слышали? Ну так вперед, можешь и дальше светить жопой перед жирными китами, чтобы наскрести на дозу для своего ненаглядного, — издевательски выговаривает она, — и его гнилой шайки! Раздвигай ноги пошире, им же всё мало!
Чувствую, что лицо у меня вытягивается совсем как недавно у Тейлор.
— О чём это вы… — начинаю я, переводя взгляд с одной на другую.
Тейлор, с мокрым от слёз лицом, выбегает из кухни. Стейси хватает со стола пачку и, вытряхнув последнюю сигарету, судорожно пытается прикурить после нескольких месяцев воздержания. Затягивается, глядя в одну точку сухими глазами, и разве что обозначившаяся морщина у рта остается следом произошедшей только что сцены. Пытаться растрогать её — всё равно что просить милости у деревянного идола, это я знал. Однажды её так проняла смерть отца, что она рыдала целых полторы минуты, и то были первые и последние искренние слезы, свидетелем которых я был.
— Что слышал, — спокойно отвечает она. — Она тебе, разумеется, не сказала, чем занималась в Гонконге. Наплела чепухи про кастинги и рекламу. Модель, — усмехается Стейси, — конечно. Ну, а я тогда монашка. Патрик этот… Ты его, наверное, даже не помнишь, я сама на него внимания не обращала до поры до времени. Чей-то там сынок, а может, это вообще неправда. Толкал траву первогодкам, барыжил тачками, в общем обычная рвань, но вечно ошивался по близости. Я даже не заметила, как он сел на уши этой дуре… А в один прекрасный момент уехал в Гонконг и её прихватил с собой — делать карьеру в Азии. Там есть работа, — она хмыкает, — для любой идиотки с белой мордашкой. Я сначала злилась, потом даже искать её стала, незаметно допытывалась, нет ли у кого общих знакомых. Хотела знать, что к чему. Она гордая — или глупая, — сама ни за что бы не позвонила, не призналась. Родители, после того как она сбежала, знать её не хотели, — они, в отличие от моей мамаши, сообразили заделать ещё детей, — она усмехается, щелчком стряхивая пепел. — Если бы что-то случилось… Я, — жестко выговаривает она, — была уверена, что что-то случится с таким, как Патрик. И вот нашла её. Через бывшего однокашника Джейми, брокера на гонконгской бирже. В подпольном клубе, вроде притона для сраных нуворишей. В униформе без верха и всё такое. И правда, там для всех найдется работа, тем более для таких дур.