Он любит меня? Плохо, не то. Он любил? — вот вопрос, ворошащий кишки, как жареные каштаны. Ай ай ай, как жжёт, если нет огня там, где ты сам горишь. Горел. Сгорал. Сгорел.
Остался пепел — поздно пенять на ветер.
Он протягивает руку, но не касается меня, словно услышал эту последнюю мысль, — Боже мой, не может быть, чтобы я сказал это вслух, но он хмурится чему-то в своей голове.
— Никак не могу понять: как вышло, что мне нужно думать, могу ли я прикоснуться к тебе. Что это вообще возможно на Земле. Что я должен ехать через весь Лондон, чтобы ты сделал вид, что меня не существует, а я был бы рад и этому.
— Ты знаешь, что не задал ни одного вопроса? Что с твоим голосом? — спрашиваю я, заметив, что он охрип.
— Всё нормально, — прочистив горло, отвечает он.
Меня охватывает злость. Господи, неужели это так сложно — заставить его выпить долбаную таблетку и не выпускать на улицу в одной футболке, когда на дворе, мать его, конец августа? Нахера он нужен этой женщине, я одного не пойму?
— Сиди здесь, принесу что-нибудь теплое.
Он вздыхает, но очевидно, что спорить со мной бессмысленно, и подставляет руки, когда я вдеваю его бестолковую башку в свитер. Прищуривается под взъерошенной чёлкой, выдает: «Мог бы быть понежнее».
— Защёлкнись, — парирую я. — Сам виноват.
— Можно подумать, что всё как раньше. Мне этого не хватало.
— Ну, свитера тебе точно не хватало, — говорю я, отодвигаясь. Чёрта с два я позволю себе лишнее движение, хватит и лишних мыслей.
— Подожди, — он ловит мою руку и роется в кармане. — Вот. Возьми это, прочитаешь потом, когда я уйду.
Он вкладывает в мою ладонь свернутый листок.
— Ты можешь сказать…
— Нет, нет. — Он смущается и тянется за сумкой. — Я хотел оставить это, думал, тебя нет дома. Не думай, что я это планировал.
— Не буду.
— И все же, раз мы увиделись. Майкрофт, у нас есть общие друзья, и мы бываем в одних и тех же местах… Пожалуйста, если увидишь меня, не делай вид, что не замечаешь. И ещё, подожди, ещё кое-что. У меня нет никакого права просить, но ты можешь сделать так, чтобы я не знал о том, с кем ты встречаешься или спишь… Не делай этого у меня на глазах. Это слишком. Всё… — он отворачивается и вздыхает. — Прощай.
И он уходит, а я никак не могу поверить, что он сделал это снова. Снова ушёл от меня, снова! Вот моя комната сто один, бесконечный смонтированный фильм, где он уходит от меня опять и опять, отражаясь в битых зеркалах, где я не вижу его лица, отворачиваясь, оставляя меня ни с чем, одного, за своей спиной! Что я сделал, чтобы запереть меня в этой комнате??? Что я сделал?!
Пальцы не гнутся, когда я разворачиваю лист и натыкаюсь на его почерк — скромный, разборчивый, нелепый, как будто он и сам удивлен, что может писать — здесь много всего. Я не хочу это читать, потому что знаю: в конце письма он уйдет от меня снова. Но я не могу не читать, и знаю, почему: перед тем, как уйти, он снова будет здесь. И я могу вытерпеть это в сто первый, в тысяча первый раз, ведь тогда я увижу его и буду знать, что увижу его и вдохну, чтобы через кадр снова разучиться дышать. Закольцованный в собственных мыслях, я был таким, когда он подобрал меня там…
Майк!
Я думаю, то, что было между нами, было достойным. Мы оба старались.
Но никто из нас всерьез не думал, что это продлится вечно. Я только хотел бы, чтобы у нас обоих было больше времени, а не только у меня.
Извини, что впутал нас в это, что полюбил тебя: я знал, что прошу слишком многого, но ничего не мог поделать. Ты знаешь, каким влиянием обладаешь, если захочешь, но я ни в коем случае не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым.
А еще — нелюбимым.
Как ты предупреждал, все оказалось немного сложнее, чем я думал.
Прости, что врал, но ты должен понять, как страшно мне было. Я не могу вспомнить ни одного плохого дня, хотя было время, когда я честно пытался. Не хочу, чтобы теперь ты ненавидел меня. Мы можем думать друг о друге хорошо. Поверь мне, это возможно. Я не хочу умирать в твоих мыслях. Я тебя знаю. Тебе совсем не обязательно быть таким жестоким по отношению к себе, просто отпусти это. Извини, что оставил твои мысли в дерьме, но ты не должен позволить себе бездействие. Тебе это необходимо, если, конечно, у меня еще осталось право голоса.
Я люблю тебя, что бы ты ни думал. Я не могу просто взять и забыть об этом, что бы ты ни думал.
Но все действительно сложнее. Я очень хочу, чтобы ты уважал меня, а не только память обо мне. Ты действительно много для меня сделал. Больше, чем я сам сделал для себя и уж точно больше, чем я дал тебе. Наверное, пришло время и мне сделать что-то для себя, надеюсь, ты это поймешь.
Я чувствую себя таким маленьким и таким большим, когда я рядом с тобой. Я только доказал, что мне нечего тебе дать, я не смог даже самого простого.
Но если моя любовь хоть чего-то стоит, она останется с тобой просто как светлая память о том, что было.
Спасибо за все (я как будто сдаю взятый напрокат автомобиль, но все же).
Странно, но я улыбаюсь, не ожидал от себя такого. Я даже не подрываюсь, чтобы побежать за ним — нет нет нет. Он теперь так же далеко, как был за секунду до того, как мы встретились — на том конце чего-то бесконечного, с изнанки хрустального шара со снежинками, в точке, где параллельные всё же пересекаются. Он теперь недоступен, это очевидно так, что руки даже не поднимаются для того, чтобы опуститься. Я даже знаю, что нет смысла предпринимать усилия, чтобы справиться с этим. Я не буду пытаться пережить это. Делать вид, что ничего не происходило.
Я больше не побегу, я останусь стоять после реди-стеди-гоу и выстрела пистолета, не пряча лицо от крупного плана для недоумевающих зрителей. У меня впереди нет ни побед, ни поражений. Я выбыл. Закольцованный на восьмой резиновой дорожке, я останусь стоять, когда все уйдут по домам, и ничего не сотру, не пойму, и не сделаю никаких выводов, не замкнусь, начав ненавидеть себя или его… Дождь будет бить, ветер будет хлестать, моё будущее — на повторе телеоператора покажут на огромных экранах. И ничего не будет, потому что больше ни к чему не ведёт.
Наконец-то дно.
========== Standing Next To Me ==========
Мы на очередной разнузданной вечеринке, от которых у меня до сих пор встают дыбом волосы. Здесь, в старом доме сплошь в чипендейловской мебели, напитки гостям подносят полуголые лилипуты с подведёнными веками, и мне жутко, потому что я по странности нахожу это сексуальным. Срочно выпить, шепчу себе под нос, разглядывая следы плохо замытой плесени над роскошной люстрой. Молодость моих родителей пришлась на ненормальные семидесятые, но нет, мамуля, такого ты не видела и мне такого не завещала; а выпить ещё всё-таки надо.
Тейлор подле меня, держит под локоть в сверкающем розовом платье, — сквозь сигаретный дым смотрит, хмуря подкрашенные бровки. Интересное замечание: сзади, чуть ниже бледной шеи и выше лопаток, у нее несрезанный ярлычок, поэтому весь вечер она проводит, осторожничая, чтобы на попасть на пять тысяч фунтов или около того. Мне это кажется забавным. Немного туши осыпалось ей на щёки, я провожу пальцем, она подставляет лицо.
— Хэй, — говорит Тейлор, разглядывая меня чересчур внимательно, и сигналит глазами. — Видал? Здесь твой бывший. Вон он, говорит с Алексом. Майк, — она уводит бокал из моих пальцев, — тормози-ка, ковбой, ты даже по сторонам забываешь смотреть.
Грег и правда здесь, флиртует с Алом, по крайней мере, даже если Алекс флиртует с ним, он явно принимает в этом участие. Как грустно, думаю я, отбирая свой бокал обратно и пригрозив Тейлор пальцем, точнее сунув его ей под нос. Она отодвигается, кривясь, и, поправляя бретельку платья, незаметно оглядывается на них. Не собираюсь туда смотреть, хоть, откровенности ради, мне вполоборота и так всё видно.
— Сделаешь что-нибудь? Хотя лучше бы нам свалить. Здесь всё равно уныло, как на похоронах моего дедушки. Там хотя бы наливали Шато Шеваль Блан, а не эти помои. И народец здесь жуть какая. Наткнулась на какую-то суку, из выскочек, чуть не сцепились. Хотя если бы не нужно было вернуть платье в магазин, я бы точно отмудохала её и этого пидараса Алекса. Бесит меня ещё со школы, урод.