— Не знаю, что ты там себе надумал…
— А, так ты не собираешься с ним ебаться? — Не перестаю удивляться тому, как прекрасно мы понимаем друг друга. Мысли мои вяло текут мимо кассы, совсем в левом направлении. Вспоминаю, что, науськанный Джимом, поставил от трех на тотал сегодняшнего матча Арсенала: зачем я это сделал.
С кем там трахается Грег, ебёт меня куда меньше.
— Ну, он думает, что собираюсь, — пожимая плечами говорит он.
Возникает пауза, и я всерьез хочу уйти, но держит непонятно что, разве только желание во всем всегда иметь последнее слово берёт верх.
— Иди к Алексу, пока Тейлор его не убила, — отмахиваюсь я. — Он всё детство обзывал её шваброй. Самое время спешить на помощь.
Я обнимаю бутылки, пытаясь пальцем протолкнуть пробку, всем видом демонстрируя, как мне плевать, но вещи — их поверхность не всегда отражает суть.
— В первый раз вижу, как ты ревнуешь.
— Нравится? — Осёл.
— Пугает.
Он и правда выглядит напуганным, как будто я умею что-то ещё, о чем он не подозревал. В диалоге с собой решаю, что если задушу его здесь, пропажи ещё долго не хватятся. В последнее время слишком часто, снова, ощущаю себя на грани истерики, как сейчас. Мне нужно успокоиться, — повторяю я, но это не то, что мне нужно на деле.
— Ну ты же не этого хотел добиться, испытывая свою привлекательность, — замечаю я. — О чём ты думаешь, слыша от других, какой ты потрясающий? Тебе становится проще, зная, что все хотят с тобой переспать? Ну скажи хоть, — вскидываю брови, — не знаю, что тебя это греет.
— Хочешь назвать меня шлюхой? Не стесняйся, я заслужил. Но не смей говорить, что мне стало легче жить, ясно тебе?
— Не выходи из себя, услышав правду, тем более что кроме меня тебе её никто не скажет.
— А, так вот в чем ты видишь свою миссию? Обличитель правды, значит?
— Да плевать. Ты мне осточертел. Отправляйся вслед за Алексом, в кои-то веки избавь меня от своего общества…
Он так расстраивается, но я расстроен куда больше и мне не жалко наконец побыть эгоистом, раз уж я официально остался один.
— Я отправлюсь куда захочу и с кем захочу. Но ты не будешь мне указывать и не можешь вот так запросто обижать меня, просто потому что я живу без твоей сиятельной персоны, ага, — издевательски произносит он и облизывает губы.
Без моей сиятельной персоны?..
— Да живи как вздумается, только перестань путаться под ногами. Неужели не понятно, что я не хочу тебя видеть, что я тебя ненавижу?! Зачем ты это делаешь?! — кричу я, швыряя бутылку ему под ноги. Под всплеском брызг скрепят осколки и воздух наполняет кислющий запах. Грег смотрит на меня, как на своего персонального врага, и мне представляется, что я с ружьём загнал его в клетку.
Может теперь, может теперь он всё поймёт, когда я захлопну её перед его носом.
Он опускает и поднимает глаза, а перед моими комната ходит кругом. Запах врывается в ноздри, скручивая желудок в рвотных позывах. Я определенно не в себе больше, чем мог представить, поэтому позволяю забрать другую бутылку и бессильно опускаю больше не занятые руки.
— Мы положим это сюда, — говорит он, возвращая вино в ячейку, — и продолжим с того момента, где ты утверждаешь, что ненавидишь меня. Куда, — он останавливает меня за грудки, стоит сделать рывок, чтобы уйти.
— Убери руки! — цежу я сквозь зубы.
— Ты собираешься называть меня шлюхой, говорить, что ненавидишь, и швырять в меня бутылки, думая, что после сможешь взять и уйти? — говорит он грубо и вжимает в косяк. Под ногами скрепит стекло, один из осколков пробил мне подошву, и я давлю на него со всей силы. — Стой здесь, я с тобой ещё не закончил. Сначала ты возьмёшь свои слова о ненависти обратно. Ты не ненавидишь меня. Скажи, пока я не продемонстрировал, как ты неправ.
Он придвигается ближе, так что бедро в кожаных штанах упирается мне в член.
— Ну так что? Не очень похоже на ненависть, правда?
— Зачем тебе это?.. — недоумеваю я, похолодевший и совершенно сбитый с толку. Его бедро доставляет ощутимый дискомфорт, отнимая кровь от лица.
— Затем, что я не хочу, чтобы ты врал себе, Майкрофт. И чтобы выстраивал защиту от меня. Тебе не нужно защищаться. Я не позволю тебе затоптать всё, что было.
— Я не ненавижу тебя, Грег. Я очень тебя люблю, но я хочу с этим справиться. Позволь мне постоять за себя, когда я тебя вижу, позволь мне хотя бы попробовать потерять тебя из виду.
Мы смотрим друг другу в глаза, и в его я вижу жалость, которую по ошибке мог бы признать за сожаление.
Он отпускает меня. Позже, совсем пьяный в окружении разодетых девушек, я и правда теряю его из виду.
***
Я просыпаюсь в чужой кровати, с Алексом. Он не спит, пялится на меня, усмехаясь, потом и вовсе осклабившись, заметив мою растерянность. На нас ничего нет, он горячий под одеялом, мои чертовы шмотки разбросаны по всей комнате.
— Привет. — Он явно веселится. — Что, отшибло память?
Я ещё раз нас оглядываю. И нихрена-то я не помню. По желудку гуляет воздух, печень в шоке, спину ломит, но задница, вроде, не болит, и на том спасибо.
— О, Боже, — слышу, как выпаливаю эти слова, — ради Бога, извини, — знать бы ещё, за что я извиняюсь, наверное за то, что не помню, как мы трахались. Так вроде невежливо (но, как выясняется, тоже можно).
— Да всё нормально, — улыбается он.
— А я?..
— Был немного груб, но это ничего.
— О, Господи, — снова повторяю я, прижав руки к лицу. Что значит «немного» груб?!
— Ты католик? — спрашивает он, пока смотрю на него сквозь пальцы, пытаясь распознать следы того, что мог сделать. — А то так часто припоминаешь Бога, вроде он твой приятель.
— Нет, — отвечаю я неуверенно. Потом думаю, что я, наверное, всё-таки католик, но как всегда предпочитаю не иметь четкого мнения. Что ж, сегодня то самое утро, чтобы удариться в веру.
— Люблю католиков. — Он потягивается. — Эти парни совершенно чумные.
— Больше всех пьют и всегда готовы пострадать. Так говоришь, я был груб? — переспрашиваю я, потому что секунду назад память вернулась вместе с раскроившей череп болью.
— Я пошутил. На самом деле мы даже не переспали — можно сказать, вчера ты повёл себя как джентльмен.
— Очень на меня похоже, — и я, мысленно хлопнув себя по лбу, извиняюсь ещё раз, но уже по другой причине. Память говорит, что мы никуда не уходили, только поднялись наверх после вечеринки. Я с ужасом думаю, что сейчас, может быть, из-под кровати возникнет размалёванный лепрекон с пластиной алка-зельтцера и кровавой мэри. Потом всё новые и новые мысли бомбардируют голову, как шарики от пейнтбола: красный — ревность, чёрный — ссора, синий — печаль, голубой — мы с Алом идем наверх.
— Мы оба просто вырубились, — неловко объясняет он, наверное, чтобы я не подумал, что у кого-то из наc не встал, хотя на мой счет это предположение опезденительно смехотворно.
— И это тоже на меня похоже. — Мне даже весело, если бы башка не грозила лопнуть. — Я задолжал тебе, но у меня ужасно болит голова, — признаюсь я. Это совесть просится наружу.
Он приподнимается и целует меня в лоб. Мы смеемся, а потом внезапно натыкаемся друг на друга и лениво целуемся одними губами. Голова моя проходит, как только он подтаскивает меня к себе, мягко схватив за бедра. Мне нравится. Он милый парень, хотя мудак. Наверное, всё подстроил, но спрашивать нет смысла. В конце концов, то, что он так попался, приписывает ему несуществующие, но сексуальные качества; я вскидываюсь, укладывая его на лопатки, и мы целуемся уже серьёзно.
Воздух очень холодный, а он очень горячий, мои ладони на его плечах давят всем весом; он едва ощутимо кусает меня за перепачканную слюной губу, показывая, что смирился. В тишине щёлкает крышка лубриканта. Я просыпаюсь. Он такой загорелый, чуть ли не оранжевый на ярко-белых простынях, загар не настоящий, но парень вызывает самую настоящую похоть (ненастоящую (какая (действительно?) разница?) страсть). Его член на вкус как сахарозаменитель, честное слово. Когда он начинает метаться и стонать «выеби меня», «выеби меня», он повторяет это без остановки, как будто провоцируя на что угодно, кроме этого или как будто всё может закончиться чем-то другим. Я, по-моему, всё ещё пьян, по крайней мере сознания во мне остается на донышке.