— Где мой ремень?
Шарю под подушкой.
— Не представляю, как он там оказался. — Он тянется, чтобы взять, но я отвожу руку. — А-а. Сначала поцелуй.
Он наклоняется к моему лицу, но вместо того, чтобы поцеловать, задерживает взгляд и начинает ржать:
— Твоё лицо…
— Только попробуй, — предупреждаю я.
— Оно…
— Заткнись.
Он смеётся и ныряет в сторону, предугадывая мой шуточный замах ремнём.
— Веснушки, — хохочет, пятясь к двери. — Очаровательно!
Подушка мажет мимо цели. Грег шмыгает за дверь и выглядывает из-за косяка.
— Веснушки! Что ты делал, пока меня не было?
— Прохлаждался на ёбаном континенте.
— И как?
— Чудовищно, как видишь.
— А мне нравятся твои веснушки, — лыбится он и тут же прячется с глаз долой.
Нет уж, вторую подушку не отдам.
— Чёрный, без сахара! — кричу вдогонку.
***
Кто вообще сказал, что нужно просыпаться с утра пораньше и куда-то идти? — с такого вопроса начинается практически каждый день: видимо, на большее мой мозг с утра не способен. Обычно, к тому моменту, как я выхожу из ванной, эта мысль вылетает из головы, но сегодня по пути на кухню я зеваю и зеваю, спрашивая себя:
«Кто вообще сказал, что нужно просыпаться с утра пораньше и куда-то идти?»
— Пфф… Серьёзно, Майкрофт, если ты не перестанешь строить мученика, я тресну тебя кружкой.
— А? — плюхнувшись на стул, пододвигаю кофе и с надеждой смотрю на пачку сигарет: должна была остаться хотя бы одна. — Перестань читать мои мысли.
— Перестань болтать свои мысли вслух. Как ты можешь курить с утра? — морщится он.
— Это же ритуал.
— Во имя ритуальной язвы желудка?
— Язва-Грег. Ты, кажется, опаздывал.
Он отмахивается и разворачивает газету.
— Поймаю такси. Атлетико — чемпион Примеры. Ты всё равно спросишь.
— Эй, ты испортил мне чтение газеты! Это часть ритуала! И с чего мне интересоваться Примерой?
— В Атлетико играет твой бывший.
Бэтмен хмурится с кружки; я хмурюсь вместе с ним, а ещё давлю желание загасить окурок о гульфик его трико.
— Он играет в Реале.
Грег вскидывает брови, смотря на меня, как на душевнобольного.
— Нет, он играет в Атлетико.
— Бери свою сумку и уматывай, — бурчу я.
— Кури молча.
— Язва. Какие планы на день?
— Не такие важные, как у тебя, — усмехается он. — После учёбы поеду домой. Потом… ты мне скажи.
— Выступление Джеймса, — напоминаю я. Он кивает. — Ты позавтракал?
— Перехвачу что-нибудь по дороге.
— Во имя ритуальной язвы?
Улыбается.
— Ты прямо как моя мамочка. Эмм… не то чтобы я был против, но что скажут люди?..
Хмурюсь: такая шутка с утра застаёт врасплох.
— Кстати, ты сказал ей?
— Нет. Ставлю ящик пива, что она будет не в восторге от моего очередного закидона, — констатирует он, пялясь в газету, и поднимает глаза: — Я попробовал, но не смог. Извини.
— Не говори. Не думаю, что тебе не нужно одобрение, особенно от того, кто будет «не в восторге». В смысле, ты же не спрашиваешь об остальном, так зачем тебе разрешение кого-то трахать?
Он смотрит задумчиво.
— Я думал, для тебя есть разница.
— Брось. Те, кто способен понять и так узнают и поймут, а говорить остальным нет смысла.
— Ну, — он снова утыкается в Гардиан, — и что ты предлагаешь — скрывать?
— Грег, у всех есть вещи, о которых не рассказывают другим. Это называется «интимностью», — выходит немного грубо, и, глядя на его скисшую мину, я смягчаюсь: — Послушай, я понимаю, что тебя это угнетает, но со временем ты будешь только рад, что никто не суёт нос в твои дела.
Он сворачивает газету и, приглаживая сгиб, долго смотрит на заголовок первой полосы: «Лондон — Москва: девять британских дипломатов обвиняются в шпионаже».
— Вот, взгляни, — говорит он, щурясь от яркого солнца. — Что бывает с теми, кто слишком много скрывает.
Я только усмехаюсь:
— Очевидно, они не слишком преуспели. Не забивай голову. Если бы моя мать знала обо всём… — смеюсь. — Короче, она спала бы не так крепко.
Он цокает, допивает кофе и, сняв ремень сумки со спинки стула, говорит, что ему пора. Мы доходим до двери, где Грег, получив свой «ритуальный» поцелуй, морщит нос, замечая, что мы как муж и жена.
— Отлично, — говорю я, — значит, будь дома к ужину.
Он закатывает глаза, и я всё же выпихиваю его за дверь.
— Я не взял ключи, — кричит он.
— В кармане, — вздыхаю, захлопывая дверь под его смех.
***
Так легко потеряться в моменте, просто стоя у окна и набирая номер Стейси. Солнце скользит из-за облака, обжигая зрачки, — словно кто-то поворачивает выключатель: ярче, ярче, пока свет не растворит всё живое. Так легко оказаться без защиты, просто задумавшись, стоя у окна в гостиной.
День будет жарким. От такого не спрячешься в под кроной дерева. Стремительным, как поворот выключателя. Солнце от горизонта до горизонта — и ты не успеваешь додумать свои тёмные мысли, только щуришь глаза, высматривая залитую светом дорогу.
Не знаю, что это — конец холода или внезапная романтическая волна вынесла меня в открытое море прострации, — но, набрав номер, я падаю в эту мысль, и гудок автоответчика бьёт в голову, как колокол.
— Это я. Позвони, как проснёшься.
Солнце просвечивает облако — снова поймано, — чтобы опустить забрало и наконец победить. Выцветает последней тенью, лишая тепла, и я чувствую, как медленно краски сходят с лица.
И мир предстаёт таким, какой он есть.
Когда-нибудь, где-нибудь, на одной из планет случится чудо — зародится жизнь. Чудо, потому что на этой планете жизни нет.
Я всё думаю о том, что могло бы быть, не заразись мы этой болезнью — пустотой. Каждый день я просыпаюсь, не понимая, где я. Не понимая, что я здесь делаю. Пустой и потерянный. Я смотрю в зеркало и в собственных глазах вижу одно и то же — пустоту и потерянность.
И этот вирус называется жизнью. Я чихаю с семьдесят второго года. Хороший был год. Или плохой. Я родился — и это событие невозможно оценить. Меня невозможно оценить: только взвесить и измерить. Хороший я или плохой, тёмный или светлый, и что есть темнота — так ли она плоха? В темноте, засыпая, я хотя бы не чувствую боли. А во сне не спрашиваю, где я и зачем. А вот наяву частенько сомневаюсь, не сплю ли.
Я злой или добрый — простой вопрос, но даже на него нет ответа. Увидишь спешащего прохожего — останови, чтобы спросить, и он закрутится на месте, забудет, куда шёл, и весь его день пойдёт насмарку. Или вся жизнь — если болезнь забралась глубоко.
Кто научил нас задавать вопросы, на которые нет ответов?
Я злой или добрый — спроси я у Стейси, она ничего не забудет. Так и останется лежать, потому что никуда не спешит, отравленная ядом. Только покрутит у виска: зачем задавать вопросы, на которые нет ответов?
Я злой или добрый? Может, я такой злой, потому что такой добрый. Потому что вижу больше и болею дольше. Злой, потому что хочу, чтобы все узнали. Признались. Может, тогда мы найдём выход. Ведь я добрый и наивный, и гуманный, и моё «мечтать» ещё не отказало. Организм борется с инфекцией, антитела… Я поэтому такой добрый.
Спроси я у Грега, он, конечно, скажет, что я добрый. Он не видит общей картины — только то, как я отношусь к нему. А с ним я добрее, чем со всеми. Кроме меня, его некому защитить. Не хочу, чтобы он знал. Пусть видит свой маленький мир. Ведь никто не следит за языком. За руками. Не спрашивает себя, как брошенное слово отзовётся в другом человеке. Одно слово может заразить миллионы, что же будет, услышь его один человек?
Что же будет?..
Больные, потерянные, чахлые — как растения без воды и света. Только нам и света, и воды мало — всё отравлено жизнью, нами же, — а может, мы тут ни при чём. Наверняка ни при чём. Я бы умер за возможность понять.
Родиться, чтобы хотеть умереть. Вот это я понимаю пандемия. Опухоль размером со Вселенную — нам всем придётся умереть. И тогда, конечно, болезнь сойдёт на нет. И на одной из далёких ненаших планет внезапно случится чудо.