— Нам всем трудно. Я потеряла мужа, не спала двое суток, отдавая распоряжения, в том числе и на её счёт, а в благодарность она заперлась в комнате. Как будто мало проблем.
Я не хотел, чтобы недоумение отразилось на моём лице, но, похоже, это не сработало. «Она не проблема, она твоя дочь», — думаю я, сжав зубы. И не кто-то там, а ты, воспитала её такой. Язык зудит — так хочется сказать это вслух.
— Почему так тихо. — Она напрягается, и только теперь я вижу: ей не всё равно. — Стейси, — она лупит по двери, — что ты там делаешь?! Майкрофт, вдруг она что-то с собой сделала?!
Она смотрит в отчаянии, и кошка, эта дурацкая кошка, жалобно мяучит, испугавшись поведения хозяйки. Как можно любить кого-то, делая это так неочевидно, что «равнодушие» становится первым приходящим на ум словом? По правде говоря, этим вопросом я задаюсь до сих пор. Как, а главное — зачем?
— Она не такая глупая. Я поговорю с ней, если позволите… — «наедине».
Она смотрит куда-то на мой рукав, оцепенев. Вздрагивает и поднимает глаза на моё прикосновение; я даже не уверен, слышала ли она. Хмурит брови, словно забыла, зачем пришла.
— Да. Мне нужно спуститься к гостям, — прижав руку ко лбу, она обращается скорее к себе, чем ко мне, и уходит. Смотря ей в спину, я думаю о том, что все они ненормальные, а потом вижу надпись — и она напоминает, что здесь, за дверью, живой человек, хотя секунды назад мы говорили о ней в третьем лице. Тогда это показалось чертовски странным, и сейчас, спустя восемь лет, у меня то же чувство.
— Стейси, — хлопаю по двери, — открывай.
— Она ушла?!
— Да, — говорю я и слышу щелчок замка.
Дверь приоткрывается, и в проёме показывается Стейси — с опухшими глазами и перемазанными тушью щеками. Она бредёт к кровати и падает лицом в подушку. Кошка плетётся за ней и, запрыгнув на постель, растягивается на одеяле. Я сажусь рядом, и мне до жути неловко: я просто не знаю, что делают в таких ситуациях.
— Стейс…
— Если ты пришёл утешать меня, — глухо отзывается она, — можешь валить обратно. Мне не нужно хреново сочувствие. — Она резко садится в кровати; глаза смотрят с вызовом, ноздри раздуваются — полный набор «отвали от меня, не то врежу». Но, зная её чуть больше, чем всю жизнь, я каким-то образом рассудил, что всё совсем наоборот, и притянул её к себе. Не помню, что говорил, пока она рыдала, но отлично помню адекватную часть нашего разговора.
Она сказала:
— Ненавижу её, ненавижу их всех. Уроды. Пришли сюда, как в цирк, как будто им есть дело.
— Завтра это закончится, и всё станет как прежде.
— Как прежде? Ничего не будет «как прежде»! Почему это случилось со мной, Майк, что я сделала?
— Ничего. И уже ничего не поделаешь. Нужно жить дальше, Стейс, хоть это и звучит, как идиотизм.
— Ты идиот.
— Рад, что ты не растеряла сарказма. Ты собираешься выйти из комнаты?
— Нет.
— Неправильный ответ.
Она поднимает высохшие глаза, удивлённая, словно я сказал диковину.
— С какой стати я должна спуститься вниз и подыгрывать этим жирным скорбящим ублюдкам?
— С такой, Стейси, что жизнь продолжается. Даже если кажется, что это не так. Подумай головой.
— Продолжается? Ради чего? Ради чего мне жить, выходить из спальни, думать? Ради эти тупиц или мамаши, которой на меня плевать? Что такого в этой жизни, что за неё так цепляются? Где это всё?! — она, против воли, снова срывается в слёзы.
— Ну-ка, ну-ка, тише. Ты не поймёшь, как ошибаешься, пока не наломаешь дров. Успокойся, и не будь дурой. Если продолжишь в том же духе, тебя сплавят в какую-нибудь частную школу. Осталось два года, это не так уж много.
— Я хочу уехать. Не хочу ждать два года. Чёрт, у меня даже нет денег…
— Не совсем верная информация. Технически, у тебя есть деньги, но пока ты несовершеннолетняя, твоим наследством управляет мать.
Она замирает.
— Наследством?
— Само собой. Неужели ты думала, что отец ничего тебе не оставил? Через три года у тебя будет больше денег, чем у многих толстосумов внизу.
— Майкрофт Холмс, ты отвратителен. Продолжай.
— Моё мнение что-нибудь значит? — полушутя спрашиваю я, и она, улыбнувшись уголками губ, стирает выступившие слёзы. Со смешком проводит под глазами.
Ливень кончился и меж поредевших туч проглядывает скромное солнце. Так патетично. Как жалко.
— Конечно значит. Извини мне эту истерику, — вздыхает она и продолжает внезапно бодро: — Итак, откуда ты знаешь про деньги? — Ветер, раскачав ветку, окатил остатками дождевой воды. Перемена в её настроении столь разительна, что я не могу не вздрогнуть.
— Наш адвокат, я слышал, как они говорили с отцом. — Она кивает. — Деньги в трастовом фонде, доступ к которому откроется в день твоего совершеннолетия. До тех пор попечителем является твоя мать. В завещании не сказано ни про какие отчисления вплоть до восемнадцати лет.
Большой палец в задумчивости очерчивает нижнюю губу. Она молчит и смотрит вниз: тем неожиданнее взгляд исподлобья — злой, обиженный. Я бы сказал, что в её голове уже созрел план.
— Зачем он это сделал?
— Он знал, что вы не очень-то ладите. Может, решил, что так вы найдёте общий язык. Ты найдёшь. И знаешь, он был прав. Выбор за тобой.
— Он просто напросто привязал меня к ней. Не надо, Майк, я всё прекрасно понимаю. И что теперь, я должна ходить на цыпочках, делать всё, что она говорит, как она говорит?
— Было бы неплохо.
Она сжимает губы, размышляя, но со стороны её расфокусированный взгляд напоминает взгляд в воду перед прыжком.
— Либо это, либо на ближайшие три года я остаюсь ни с чем. Ладно. Ладно. Не то чтобы у меня был выбор. — Она беззаботно пожимает плечами, и неожиданно я понимаю, что запомню этот момент. — И какой мой первый шаг?
— Умойся и спускайся вниз. — Мне не по себе. Словно этим сговором мы переступаем черту. Глупость; отгоняю эту мысль. — И да. Надень что-нибудь подобающее, — говорю я, задержав взгляд на задравшейся юбке. — Что-то… хм… короче не это.
Уже у двери оборачиваюсь.
— Стейси.
— Что? — грустно отзывается она.
— Просто выйди и сделай всё, как надо.
***
Выйдя в зал, я жалею, что нельзя разогнать этот муравейник, не привлекая внимания. Вызвать полицию было бы глупостью. Конечно, можно сорвать пожарную сигнализацию, но неизвестно, что будет, если начнётся давка. Их нет за столиком, и я безуспешно выискиваю Грега, но замечаю кого угодно, только не ребят. Стейси жмётся рядом, как будто я живой щит, и в этом есть что-то смешное. В том, что Кэндис вдруг стала террористкой. Вина за это целиком на Стейси, и она прекрасно понимает причины, происходящее, последствия, — пусть и косит под дуру. Я могу уйти, оставив её расхлёбывать, но, в конце концов, для этого и нужны друзья.
Надо сказать, в выборе друзей она преуспела.
Группа даёт вступление: ударные пронзают воздух и отзываются где-то внутри; мы, зажатые со всех сторон, вертимся вокруг, выискивая головы друзей, но даже с моим ростом видно примерно нихрена. Весь свет направлен на сцену, экран за ней показывает укутанный дымом зал; один единственный прожектор, свисая с потолка, скользит по танцполу, выхватывая из темноты даже не лица — вскинутые вверх руки. Я поднимаю голову, пытаясь рассмотреть второй этаж: полоска света скользит по перилам, и я вижу Фрэнсиса — точнее очертание, которое не может не быть им.
— Идём к выходу, я отвезу тебя, — кричу я.
— Я вижу их! — Она тянет за руку, к самой сцене; неожиданный всплеск аплодисментов сбивает с толку; со всех сторон давят, так что мы двигаемся скорее по инерции, и всё это поток реки, где сотни рыб лупят хвостами по воде. На сцене появляется Джим, с гитарой наперевес, динамики разносят его голос, что-то вроде «Привет, хеййй!». Стейси чуть впереди, тянет меня за локоть, но ей протиснуться куда легче. Её когти всё ещё впиваются в мою кожу, но я запинаюсь, и она оказывается отрезана широкой спиной какого-то парня. И в этот момент я замечаю Кэндис: её ярко-красные волосы не спутать ни с чем; первая моя реакция — неправильная, я тяну Стейс обратно и рука соскальзывает. Дерьмо.