— Не могу… Чёрт… Ты горячий как ёбаный Смауг и такой же тяжёлый…
Хохотнув, он отстраняется, а дальше — его рука на моих яйцах, такая же горячая, влажная, и это почти помогает — легче не становится, но думать сложнее. Я либо сгорю, либо расплавлюсь, либо, либо,
— О, вот чёрт, притормози… — вцепившись ему в плечи, я только и могу, что хапать воздух и шипеть сквозь стиснутые зубы. Отличная идея — стянуть с меня футболку. Плохая — стянуть мои руки тканью и зажать их над головой.
Его язык мешает возразить. Он стонет, и все мои мысли устремляются в район ширинки и снова ударяют в мозг.
— Ближе…
Он вдавливает бёдра и трахает меня через джинсы. Мы оба задыхаемся; я считаю чёрные пятна перед глазами — с каждым толчком темнеет в голове. Воздух хрипит в горле, и это несущественно; нет ничего важного — только плотный ком возбуждения, и его движения напоминают пытку, которую нельзя прекратить и страшно ускорить, рискуя умереть прямо здесь, у стены. Его сдавленные стоны врываются в сознание, не давая уйти в себя. Так жарко; очередной болезненный импульс загорается чёрной точкой, это безумие, я ненормальный. Мысли рассыпаются в обрывки: мне нужно больше, больше — такова моя природа. Плевать на всё. Руки получают свободу; я обхватываю его ногами, зная, что он удержит нас обоих, и закусываю губу, чтобы не кричать от болезненного наслаждения и острой нехватки: его, близости, его кожи, воздуха. Его стоны, его мокрая футболка, стена под спиной, мой ноющий член — я перечисляю в уме, чтобы не потерять сознание, и боюсь закрывать глаза. Пауза накатит темнотой; я уже чувствую, как голова становится лёгкой: ещё чуть-чуть, и я отключусь. Я сдавливаю его плечо, и он вжимает нас в стену: оргазм бьёт вспышкой, и я слышу, как шумит кровь в голове, как глухо стучит сердце. И чувствую, как всё обретает чёткость.
Грег опускает нас на пол. Лёгкие снова заполняются кислородом, словно с момента последнего вдоха прошла вечность. Остывший воздух ложится на горячую кожу и каждое движение отзывается дрожью. Слишком ощутимо. Слишком много всего, что обычно остаётся фоном.
Свет непогашенной лампы — оранжевый, тёплый, — доносится из гостиной как свет маяка.
Он сидит рядом, тяжело дышит; протягиваю руку и провожу пальцем над бровью, убирая капельку пота. Словно, растерев её между указательным и большим, я пойму что-то, чего не знал раньше. Он встряхнул меня, вытряхнул этот день и всю усталость, и мне давно не было так легко. Давно как никогда.
«Спасибо» застревает на языке — слишком сентиментальное, неуместное, странное.
В полумраке половина его лица — в тени, и мне непонятен его взгляд.
— Что это было? — спрашивает он. Нарушает тишину.
— Если б я знал. — Ну что мне, лечь лицом в ковёр? Не смотри так.
— Где ты витаешь? Такое ощущение, что я трахался с призраком. Если б я тебя не знал, то подумал бы, что ты обдолбан.
Я испугал его. Конечно, испугал. А как иначе, если мне самому порой страшно. Секунду назад стоишь обеими ногами на земле, а миг спустя — ступни засасывает песок. Я не знаю, куда забредут мои мысли. И даже то, что ты делаешь, — не подсказка, только сигнал. «Что-то будет». Думаешь, можно встряхнуть меня и не переворошить, не вытряхнуть что-то, что раньше покоилось тихим. Ты напугал меня, я тебя не предсказал. И себя тоже, хотя от себя я ожидаю чего угодно.
— Мы никогда не доберёмся до кровати, верно? — улыбаюсь, уводя от темы.
— Не выйдет, Майкрофт. Мне нужно знать, что за херня с тобой происходит. Помимо того, что ты — это ты.
— Помимо меня со мной происходишь ты. Ты просто не знаешь, каким обескураживающим можешь быть для человека вроде меня. Для того, кто считает песок, чтобы контролировать море. Я привык к другому. Тебе не нужен контроль.
— Хотел бы я побыть тобой. Хотя, наверное, не смог бы.
— Лучше побудь со мной. Уж это ты можешь, — тихо говорю я.
Он поднимается на ноги и тащит меня вверх, и всё это молча, хотя меня так и тянет ляпнуть что-нибудь, что, знаю, будет совсем не к месту. «Уже вторник», — говорю я, и он оборачивается, не понимая, о чём я. Перестаёт хмуриться, вспомнив, и только улыбается, как улыбаются хорошим воспоминаниям.
— Тогда я не хочу пропустить свою очередь.
— Я же обещал, — говорю я. В следующую секунду он зажат между мной и так кстати подвернувшимся шкафом. Что-то валится с полки; запрокинув голову, он улыбается мне в губы. Наши языки встречаются, и я чувствую, как тёплые ладони скользят по спине и замирают на поясе. Удерживая. Как будто так было всегда. Как будто так и будет. Его губы под моими, и пальцы сжимают крепко, но это шутка без доли правды. Игра без оговорённых ролей.
— Господи, ты когда-нибудь найдёшь горизонтальную поверхность? — смеясь, восклицает Грег.
— Диван, пол…
Он закатывает глаза.
— Кровать! — и тянет в сторону спальни.
***
И вот мы здесь. Он ворчит, стягивая одежду, и, взглянув на меня, вскидывает брови: «Так и будешь стоять?»
— Тебе нужна помощь или что?
— Вы там все такие в этой твоей Академии? — не скрывая сарказма, интересуюсь я.
Он ухмыляется:
— Да уж не такие неженки, как вы в Security Service, — подходит ближе, и пальцы спешат разделаться с пуговицей на джинсах.
— Рад, что ты в курсе, — говорю я, не заботясь о слишком резком тоне. Он поднимает глаза и теряется, видя моё каменное лицо. Мне становится стыдно: в конце концов, кто-то должен озвучить эту очевидную вещь.
— Я…
— Давай попробуем снова, — перебиваю и целую, не давая договорить. Джинсы скользят вниз и, выпутав ноги и швырнув их прочь, я следую за ним к кровати. Он падает на одеяло, прижатый моим весом. Не успеваю опомниться, как оказываюсь под ним, но, если честно, у меня и в мыслях нет возражать. Он целует расцарапанную шею; язык очерчивает кадык и скользит вверх.
— А, мне щекотно! — Кончик языка проходится по отросшей за день щетине. — Чёрт.
— Ты не мог бы заткнуться? Блять, Майкрофт!
Я смеюсь, уворачиваясь, потому что дыхание щекочет тонкую кожу уха. Грег чертовски тяжёлый и, зная это, он переносит вес на бёдра, чтобы я не дёргался. Его стояк упирается мне в живот.
— Ты меня проткнёшь… — фырчу я.
— Господи, что ты за человек, — сокрушается он, привставая и сдавливая моё плечо ладонью. Майк, Майк, заткнись!
— Не вспоминай этого парня всуе.
— Твою мать, Холмс, ты не мог бы быть чуточку серьёзней?! — он отрывается от моей шеи и хмурит брови. — Тебе, может и льстит, что у меня стоит, как у школьника…
— Ты и есть школьник, — прыскаю я.
Вместе с этими словами моя рука проскальзывает между нами. Он втягивает воздух и, прикрыв глаза, вскидывает брови: «ладно, хрен с тобой». Палец обводит головку, задерживаясь на влажной щели. «Почему, чёрт возьми, он так серьёзен», — глядя на его сведённые брови, я едва сдерживаю смех.
Он распахивает глаза и прищуривается. Но моя рука не останавливается, так что вся эта сцена, где он не знает: то ли злиться, то ли забить, — смотрится комично. По крайней мере снизу.
— Так ты нервничаешь, — констатирует он, и я замираю. Ну вот опять: очевидные вещи. Я и правда нервничаю и чувствую, как в эту секунду улыбка сходит с моего лица. — Успокойся, ладно?
Его разочарованный взгляд сковывает стыдом, и веселье улетучивается, будто его и не было. Странное чувство: губы застыли, и сама идея улыбнуться кажется нелепой и неестественной. Он не говорит вслух, но неожиданно я понимаю, как это важно для него. Я идиот.
— Попробуем снова? — одними губами спрашивает он, и уж эту попытку я не провалю.
***
— Чёрт… — шепчет он, подстраиваясь под ритм сжатой в кулак ладони. — Блять.
Я отнимаю руку и обняв его ногами, запечатываю губы поцелуем. Он целует так жадно; «отчаянно» — думаю я, запуская пальцы во влажные волосы. Его левая рука упирается мне в грудь: он отстраняется, и толкает меня на спину. Шикает; ладонь удерживает, как пресс, и попытка потянуться к нему терпит крах.