— Что, непривычно?
— Да, но… — выдыхаю я, даже не представляя, что собираюсь сказать.
Он улыбается и скользит вверх, сдавливая мой член, и я не могу не застонать, потому что возбуждён до предела. Чертов мучитель. Наши члены трутся друг о друга, и он обхватывает их ладонью. «Твою мать», — думаю я, когда рука начинает темп, а он закусывает губу, не отрывая взгляда, — твою, твою, твою мать…» Грег ухмыляется, словно читает мои мысли, но судя по тому, как рвано поднимается его грудь, его собственные далеки от адекватных. В этот момент я понимаю, что он, должно быть, чувствует, как стучит моё сердце.
Это знание ударяет молнией.
— Поцелуй меня… —
Он убирает руку и сгребает мои плечи. Я сжимаю его бёдра, притягивая ближе, и целую так, как не целовал никогда и никого. Сгорая от желания и необъяснимого щемящего чувства: здесь, прямо сейчас, происходит что-то важное, возможно, самая важная вещь в моей жизни, — и есть время, куча времени, и нет ничего, кроме нас.
Он останавливается, вбирая сначала верхнюю, а потом нижнюю губу, проводя языком по тонкой коже. И всё летит к чертям: этой паузы ни ему, ни мне не выдержать.
Как бы я хотел остаться здесь навсегда. Пытаться вложить в поцелуй всю любовь, всё желание, всего себя и не думать о том, что будет после. Задыхаться, скользить пальцами по коже, пытаясь найти хоть какую-то опору, пока волна не разбила нас в щепки. Чувствовать так много, а хотеть ещё больше; кусать его губы, засасывать кожу на шее, оставлять отметины, сжимая плечи до белых пальцев… Он ненормальный. Даже безумнее чем я. Ему плевать, что не хватает воздуха, он не умеет останавливаться.
Я снова опрокинут на спину под грузом его тела. Возбуждение растворяет мысли, подчиняет тело, и пальцы едва слушаются, когда ладони лихорадочно шарят по его телу, Господи, как я его хочу. Наши члены слегка касаются, пока мы трахаем друг друга языками; я глажу его тяжёлую мошонку, чтобы услышать, как он стонет, но он перехватывает мою руку. Губы скользят по щеке и замирают; лёгкие и загнанное сердце пытаются оправиться от шока.
— Боже… невероятно… я… не соображаю
— В джинсах.
Он шарит рукой и, нащупав джинсы, вытряхивает содержимое карманов. В жизни не видел, чтобы презерватив надевали так быстро. Я сгибаю колени, и теперь он по-настоящему озадачен.
— Эм… Чёрт, Майкрофт, кажется, мне нужна помощь зала.
Я нахожу его руку. Солёные на вкус — указательный, средний и безымянный.
***
Чувствую, как головка натягивает сфинктер и приказываю себе замереть. Не дёргаться, потому что один Бог знает, как я нетерпелив. Слышу его короткий вздох: вряд ли это то, чего он ожидал.
Он держит меня за бёдра; с силой сжимает пальцы и проталкивается внутрь. Я царапаю простынь, цепляясь за неё, как за отвесную стену; лёгкие выталкивают воздух вперемешку с остатками благоразумия.
Грег замирает; судорожно дышит. Моё сознание, моё тело умоляют, чтобы он продолжал, потому что если умолять начнёт рот, случатся по-настоящему плохие вещи.
Так и слышу его вопящий разум: «Блять, как я вообще на это согласился?!» Но вместо это он спрашивает:
— Тебе больно?
— Да ты издеваешься? — голос срывается на фальцет. Самое время спросить, когда я лежу, насаженный на его член, не зная, куда деться от ёбаного возбуждения!
— Ладно, понял, — толкнувшись, говорит он, — пообещай, что не возненавидишь меня.
Я запрокидываю голову, и только мои свинцовые яйца знают, как я зол.
— МАТЬ. ТВОЮ. ЗАТКНИСЬ. И. ТРАХНИ. МЕНЯ! — ору я, надеясь как следует пожалеть о своих словах.
Он резко тянет за бёдра. Голова скользит по простыни; последняя адекватная мысль про язык и нож уступает место туману горячки. Каждый толчок сопровождается шлепком мошонки и сдавленным рыком. Он встаёт на колени, притягивая мои бёдра стальным захватом; я съезжаю ниже, держась на одних лопатках, и пытаюсь найти хоть какую-то опору — но в итоге хватаюсь за голову, как за бесполезную ветошь. Я совершил ошибку, и теперь должен расплачиваться, выгибаясь и постанывая, как последняя шлюха, пока его член заставляет меня гореть. Смазка капает на живот; я не понимаю, что несу, кажется, о-обоже…
— Cильнее… чёрт, ну же!
Он рычит и насаживает меня, как тряпичную куклу; кажется, вытряхивая последние крохи мозгов, потому что я слышу свои стоны вперемешку с его матами и закусываю ребро ладони.
Грязь, какая грязь. Пальцы цепляются за край матраса — бесполезно; и Он что-то говорит; я, не в состоянии понять и слова, зажмуриваю глаза, чтобы зафиксировать хоть какую-то картинку, а когда распахиваю — тёмные пятна скользят, размывая стену.
Боль и невыносимое распирающее ощущение мешаются с удовольствием, доводя его до точки. Я мечусь, разрываясь между желанием прекратить и продолжать, но не решаю ни того, ни другого — я исчез вместе с последними гранями. Подо мной нет дна.
Он говорит и говорит — рычит, сквозь зубы. Моё имя.
Я с самого начала знал, что это плохая идея, как я мог потерять контроль? Обрывок этой мысли оглушает, но мне плевать, всё, чего я хочу — наконец кончить, не дожидаясь, пока член взорвётся от боли.
Словно в ответ на эту мысль, он обхватывает мой член, и оргазм натягивает каждую мышцу.
Несколько мгновений всё, что я слышу — шум в ушах и собственное громкое дыхание. Наконец мир возвращается: я на спине, раскинув руки, обездвиженный. Первое вернувшееся ощущение связано с моим анусом, и боюсь, оно останется со мной на ближайшую ночь.
Он сидит на краю кровати, спиной ко мне и матерится. Брошенный презерватив выписывает дугу и исчезает из поля зрения.
Грег оборачивается, усмехаясь, и, подобрав с пола футболку, ложится рядом, вытирая мою грудь.
— Я. не. могу. пошевелиться, — удивлённо констатирую я. — А мне срочно нужно перевернуть мир.
Он вскидывает брови, и от его насмешливого взгляда хочется провалиться под кровать.
— Майкрофт Холмс… — начинает он. — Ты самый настоящий…
— О, Боже. Молчи. Это было ошибкой. Одной грандиозной ошибкой.
Он поджимает губы и качает головой — неа.
— Думаю, у нас проблема, — о нет, нет, нет, — но он отнимает мои руки от лица, — ты больше никогда не выйдешь из этого дома.
— Я же сказал: это было ошибкой!
— Теперь я знаю, что случается, когда ты теряешь контроль. Тебе блять лучше не отходить от меня дальше, чем на ярд.
— Я не знал! Я… Ты… Пффф… — выдыхаю я. — Я должен был предвидеть.
Факты о Греге Лестрейде:
Он абсолютно ненормальный.
Он абсолютно не знает меры.
Он абсолютно в моём вкусе.
— Ты можешь хоть что-нибудь делать плохо?
— Догадываюсь, что это комплимент.
Мне остаётся только застонать и уткнуться в подушку. Чертов Грег Лестрейд с его старательностью!
***
Молчание; тихое дыхание на границе слуха и тихие мысли на границе сознания. Притихшее сердце, за которым не следят ни разум, ни тело. Я заслужил передышку. Лежать, запустив пальцы в тёмный ёршик волос, и запоминать каждую секунду. Надеяться, что так будет всегда, — надеяться, пока можно, пока не наступило утро и задёрнуты шторы. А потом — встретить реальность с её прошлым и усмехнуться. И вспомнить о бдительности и о данных себе обещаниях.
Но не сейчас — утром.
Он не спит: лежит, размышляя о чём-то своём. Я не привык к моментам, когда он уходит в себя, но привык к нему, и всё, что он делает, кажется продолжением меня самого. Он не рядом — он здесь, потому что я здесь; со всем, что он говорит, я разбираюсь как с собственными мыслями. Не могу отгородиться или отвернуться и не слушать. Можно забыть число, день недели и даже месяц — но он как поправка на ветер, естественный факт, с которым ты считаешься, даже не задумываясь о его природе. Один пишем — один держим в уме. Боже мой, Майк, Боже мой…
Наблюдать за ним — всё равно что сидеть в позе лотоса в монастыре Шаолинь. Хотя я вряд ли имею моральное право сравнивать себя с монахом. Невероятно, я просто бесподобен. Список штук, которые я выкинул, можно протянуть отсюда до Ридженс-парка, и чёрт возьми… должны же быть хоть какие-то рамки. Не знаю, чувство стыда, благоразумие или что там останавливает людей… совесть, страх, интуиция — хотя с последней я не в ладах, что ж.