В аду этот список, должно быть, читают как хрестоматию для грешников. И демон с лицом Стейси умиляется:
— Я блять всё гадаю, как далеко ты можешь зайти.
И сотни маленьких бесят шевелят губами, водя пальцами по строчкам.
А где-то наверху, уперев локти в колени, последний ангел хлопает карими глазами, зная, что нет того Бога, что придёт и оттащит его за ухо.
А я, может, только и жду, когда он упадёт.
— Над чем смеёшься? — улыбаясь, спрашивает Грег.
— Да так, воображение подкинуло очередную глупость. Не отвлекайся, ты так хорошо лежишь, не лишай меня этого зрелища.
— И что за глупость? Бьюсь об заклад, не обошлось без меня, — насмешливо говорит он.
— Ты всегда фигурируешь в моих глупостях. Всегда.
— Я знал, — подмигивает он и тянется за поцелуем.
Нет, Грег, ты и понятия не имеешь и уж точно не знаешь, что происходит в моей голове. И не узнаешь, и лучше тебе не знать: дорожи своим спокойствием, как дорожу им я.
— Слушай. Ты слушаешь?
— Да.
— Когда всё это закончится…
— Вау. Спасибо за откровенность.
С чего этот разговор? Что ты сделал?
— Не сейчас. Когда-нибудь, — хмурится он. — Я пытаюсь сказать… Я люблю тебя. Никогда, чёрт возьми, никогда не забывай этого.
— Это самое пафосное, печальное и пугающее признание из всех, что я слышал.
— Обещай.
— Ты серьёзно?
— Обещай мне, Майкрофт. Что не будешь думать обо мне, как о ком-то, кто умер. И не отрежешь меня, как бесполезную ногу. Я помню, что ты говорил об Олли. И о Фрэнсисе. — При упоминании последнего невольно кривлюсь.
— Какая разница, как я буду себя жалеть? Я всегда думал, что вправе решать, какими мыслями заполнить своё никчёмное существование, уж извини. Сделай так, чтобы мне не пришлось тебя забывать. И да, я люблю тебя, даже несмотря на то, что ты завёл этот разговор.
Странное. Я не могу переживать то, что ещё не случилось: «может быть», «когда-нибудь», — не могу понять, как и зачем читать с чистого листа. Даже не знаю, что должен чувствовать.
Он прижимается крепче, обнимает. Едва слышно:
— Обещай.
— Ладно, ладно обещаю. Одно обещание и только потому, что мне не придётся его держать, — добавляю я, понимая, что он уже спит.
========== Sugar/Milk ==========
Солнце пытается выжечь дыру у меня на лбу. Оно вместо будильника, который, кстати, заорёт через… минуту. Побыстрее нажать на кнопку: ненавижу этот звук, ненавижу утро. Завидую счастливцам, воспевающим его прелести — тем, кто успевает эти прелести замечать, кто не просыпается с ощущением, что по нему топталось стадо слонов, и не плетётся до кофеварки, уговаривая себя на этот подвиг.
У нас с утренним солнцем давняя война, и судя по тому, что кое-кто раздвинул шторы, в моём лагере завёлся перебежчик. Нет, Майк, подушка тебя не спасёт — поднимай задницу.
«В моём понимании к сексу прилагаются утренние объятия или ещё один секс», — так и рвётся на язык, но, может, я старомоден или мы проскочили и эту стадию. Но даже если и так, я не обязан любить тот факт, что сидит Грег мрачнее кофе, ароматом которого пропитан воздух гостиной — ухтыконтраст, — это бодрит лучше будильника и подпалённого лба. Поднимает взгляд, которым вроде как пытается прожечь телефонную трубку.
— Что? — спрашиваю я, и это самый странный вариант стартовой фразы. День, начавшийся с трёх букв, просто не может задасться.
— Ничего, — отвечает он. — Встал раньше, решил потратить время с пользой.
— Завтрак. Мило, — говорю, наклоняясь, чтобы клюнуть его в щёку. — Омлет подгорел, ты потому похож на тучу?
— Твой брат звонил.
— О. Понятно. Надеюсь не в четыре утра? Ты послал его нахер?
— В пять. Я должен был послать твоего брата? Я сказал, чтобы перезвонил, но он решил подождать, — хмуро отвечает Грег и протягивает трубку. — Срань господня, Майкрофт, это ни в какие ворота!
Я бы выбрал слова покрепче. Он раздувает ноздри и замолкает, сжимаясь в кресле.
— Здравствуй, братец. И по какому поводу тревога?
— А, Майкрофт… — тянет Шерлок. — Наконец-то. Смени секретаря, он до невозможности скучен.
— Шерлок!
Грег выглядывает из-за спинки, вскидывает брови и отворачивается, неудивленный. «Можешь не стесняться», — говорит он, поднимаясь, и уходит на кухню.
— Ты звонишь, чтобы выбесить меня? Одноклассники уже не развлекают?
— Они скучные… — Он упомянул о скуке дважды за минуту. Судя по всему, это не предвещает ничего хорошего. — А мой дорогой брат — другое дело.
Подкуриваю сигарету: курить без рук не лучшая идея и выдохнутый дым ударяет в глаза. Где эта чёртова пепельница?
— Кстати о деле, переходи сразу к нему. Сколько?
— Зараза, — бормочет он. — И с чего ты взял, что мне обязательно нужны деньги? Я не могу позвонить просто так?
— В пять утра?
— Может, я звоню сказать, что у нас умерла собака.
— У нас нет собаки.
— Конечно, — отрывисто говорит он, — ты её усыпил.
— Ты всю ночь предавался воспоминаниям и к пяти утра понял, что настало время для мести?
— Не спалось. Думал, раз уж ты спишь, твой любезный секретарь развеет мою скуку, но он не смог даже этого. Смени его.
— Он не мой секретарь, Шерлок! Что ты ему сказал? — понизив голос до вкрадчиво-ледяного, прикрываю трубку рукой.
— Не помню… Кажется, что не собираюсь запоминать его имя. Серьёзно, Майкрофт, это бесполезная информация. В следующий раз, когда я позвоню, будет кто-нибудь другой, — приторно-сладкий тон не оставляет сомнений в том, что он, как всегда, глумится.
— Не очень умно с твоей стороны, Шерлок, оскорблять того, у кого собираешься просить деньги.
— Деньги, деньги. Да что ты заладил…
— Сколько? И главное — зачем?
Как и ожидалось, второй вопрос он предсказуемо игнорирует, но это и правда главное: звонить мне он стал бы в предпоследнюю очередь. Перед тем как ограбить банк или облапошить какого-нибудь толстосума. С содроганием жду дня, когда эти очереди поменяются местами. Странно, что он вообще звонит мне, разве что речь не идёт о сумме, услышав которую, родители бросятся звонить в полицию.
— Мелочи. Семьсот пятьдесят фунтов.
Вскидываю брови.
— Ты звонишь ради семисот фунтов?.. А… — понимающе протягиваю я, — ну и за что тебя наказали?
Повисает пауза, слышно только, как он сопит в трубку.
— Не важно, — угрюмо бросает он.
— Дай-ка подумаю… Тебе нужны деньги и ты звонишь в надежде, что я отменю родительское наказание? С какой стати? — не скрывая веселья, интересуюсь я. — Даже интересно, что заставило тебя так думать…
— Хочешь, чтобы я просил? — раздражается он, но я перебиваю:
— Что уж, я же не изверг. Ну и кто он?
— Кто — он?
— Твой бойфренд, полагаю. Как его зовут? Обещаю, что не буду уподобляться тебе и запомню. Ты понятия не имеешь, как обрадовал своего старшего брата, — смеюсь я.
— С чего ты…
— Тебе всё равно не понять моей логики. Ты мог попросить пятьсот, тысячу, но ты назвал точную сумму — значит, знаешь, на что её потратить. Знаешь, но не хочешь говорить мне — если б ты собирался потратить деньги на себя, например, на микроскоп или ремонт скрипки, то сказал бы, зная, что так я соглашусь быстрее, но это секрет. Все постыдные секреты подростков укладываются в сотню фунтов, так что… Короче, Шерлок, кто этот счастливчик?
— Ненавижу тебя, — бурчит он. — С чего ты вообще взял, что это парень?
— Боже, Шерлок, я ведь твой брат. Кроме того, ты ненавидишь скуку, а женщины, по-твоему, самые банальные и скучные существа на свете. Скучнее одноклеточных.
— Бактерии куда интереснее.
— Ладно, мы отошли от темы. Я всё ещё не понимаю, почему должен вмешиваться в твоё воспитание, хотя и считаю, что наши родители поздновато спохватились. Просто скажи, что никого не убил.