— Врачи говорят, я в полной норме. Кроме того… Это больше не твоя забота. — Не хмурюсь, только чтобы не показать, что задет. Он, похоже, верит, что нападение — лучшая защита.
— Ты прав, не моя.
Даже не думай, что настанет момент, когда ты перестанешь быть моей заботой. Всё оставляет след, и мой — удавкой на твоей шее.
— Удивлён, что ты не орёшь. А, точно — не на людях. Забыл. Так что, Майки, исправляешься? — я отвык, от того, как он произносит моё имя. — Трахать этого мальчика тебе на пользу. Он ничего, кстати. Милый. Не то что я.
— Рад, что ты одобряешь. И ты совершенно прав, — говорю я, нацепив самую елейную из ухмылок, — он совсем не чета тебе.
— А я рад, что ты не скучаешь. Развлекайся, всё так скоротечно. Олли ты уже вышвырнул.
— Я никого не вышвыривал. Фрэнсис, сделай одолжение: перестань сравнивать.
— Буду. Ты всегда в своём репертуаре. Скажешь не так? У меня куча историй, какую выбрать? Те полчаса, что я ждал, тянулись вечность. У меня удручающе хорошая память.
Теперь я вспомнил, за что любил его. Его мысли способны убить, как ядовитые стрелы; рядом с ним не бывает не больно. Как иголка под ноготь, чтобы не потерять сознание, — его присутствие позволяет чувствовать. Быть выше или ниже нуля — но никогда ровно посередине, вот только амплитуда этого маятника слишком велика и его не остановить.
— Например, эту. Помнишь, когда мы жили вместе, я принёс котёнка. Мило, правда? Но ты был другого мнения. Взбесился и выставил его за дверь — выпнул вместе с коробкой. Просто потому, что не собирался его заводить. В этом весь ты. Никогда не утруждаешь себя, просто избавляешься от помехи, как будто её и не было.
Какого чёрта?
— А ты не думал, что я вышвырнул его потому, что ты не смог бы о нём позаботиться? Я не собирался ждать, пока ты наиграешься, и решил ускорить события. Не пытайся свалить вину на меня, Фрэнсис, я не стану отвечать за твои поступки.
— Готов поспорить, ты знаешь, как оправдать Холокост.
Слава богу, приход официантки позволяет выпутаться из этой затянувшейся метафоры.
— Можешь начинать, — взмахнув вилкой, говорит он.
Очевидно, что я пришёл сюда не ради милой беседы и не ради того, чтобы увидеть его. Я сделал то, что должен был сделать. Он — моя обязанность в этом мире.
— Ну и что вчера было? Ты окончательно тронулся рассудком или всё впереди?
— Успокойся, я не собирался никого убивать. Невинная шутка, только и всего.
— Невинная шутка? Клянусь, Френс, ещё вчера я готов был свернуть тебе шею.
— А что я должен был делать? Кэндис пришла ко мне. Я дал то, что она просила. Я мог отказать, и тогда точно не обошлось бы без крови. — Звучит логично, но я всё ещё готов вызвать санитаров. Скорее себе, чем ему, раз удовлетворён таким объяснением.
— Ты мог сказать мне. Какого чёрта из всех людей она пошла к тебе?
— Они все идут ко мне. Для них я плохой Санта. Кэндис — дура. Вообще-то она была умной, пока твоя подружка не показала, какая она тупая. Она думала, я жажду отомстить. Тебе, Стейси. Ну, — он кривит рот и пожимает плечами, — я не упустил возможность посмеяться над Стейси, а вот на твой счёт она оказалась неправа. Я бы не позволил навредить тебе.
Сомнительное утверждение. Я даже сейчас жду, что он воткнёт в меня вилку — просто не понимая, что поступает плохо. Как ребёнок. Все его грани затёрты дешёвым ластиком-мультяшкой.
— Посмеяться над Стейси! Ты идиот, — прикрыв рот кулаком, глухо говорю я.
— А что? Что такого? Кто-то должен усмирить эту ненормальную.
— И ты решил, что этим кем-то должен быть ты?
Он пожимает плечами.
— Почему нет?
— Ты зовёшь её ненормальной, даже не представляя, насколько ты прав. Поздравляю.
Вилка в его руке застывает на пол пути ко рту. Он возвращает её на тарелку.
— Что ты имеешь в виду?
— Она узнает, что ты замешан — думаю, она уже знает. Вы никогда не ладили, но пока ты её не трогал, ей было всё равно. Ты, конечно, думал, что связался с избалованной лондонской соской или, может, ты думал, что вы, как в былые времена, поскалитесь друг на друга и разойдётесь по домам. Я не знаю о чём, чёрт возьми, ты думал! А теперь не важно. Ешь свой стейк.
— Майк! Посмотри на меня… Что не так?
— Что? Что ты хочешь услышать? До того, как ты выкинул этот фортель, моё мнение тебя не интересовало. Думаешь, она тебя извинит? Испытай удачу, Френс.
— Это смешно. Да что она может сделать?
— Она? Всё. Всё, что взбредёт в голову. Ты совсем её не знаешь, но не волнуйся: не ты один.
Он прищуривается, угадывая, всерьёз я или решил посмеяться. Но такие штуки всегда ему удавались: я никогда не притворялся.
Тут не угадаешь: скажешь правду, чтобы он испугался — а он захочет проверить. Не скажешь — тем более проверит.
Поджимает губы.
— Ты ей не позволишь, — то ли утверждение, то ли вопрос.
— Вот как? Я думал, это больше не моя забота, — холодно говорю я.
— Майк.
Наконец-то. Сейчас, вот сейчас — и чем он недоволен? — я такой, каким он хотел меня видеть. Не любящим, не нежным, не заботливым. Не сидящим на камне в доках, готовым откинуться и упасть в воду. Он хотел меня холодным, крепким и обжигающим кишки. С мерзким послевкусием и ударяющим в голову туманом. Твоё здоровье, Френс.
— Что я могу сделать? Думаешь, я скажу «нет», и она забудет? У вас двоих есть кое-что общее — хорошая память и плохие тормоза. Моё «нет» тут бессильно.
— Не делай вид, что я никто.
— Ты всё, Фрэнсис, но ты значишь слишком много, чтобы придавать этому значение. Допустим, я поговорю с ней. А ради чего? Чтобы ты опять ничего не понял? Тебе бесполезно объяснять, я просил тебя миллион раз, но ты всегда делал по-своему. Влипал в очередную глупость, а я нёсся тебя спасать. Ну так вот: ты наконец влип. Может, ты должен ответить, хотя бы раз в жизни. Стейси хоть и думает спинным мозгом, но всю жизнь только и делает, что плетёт интриги. Ты умён, Френс, но уж на этом поле она тебя обскочит. Если даже я обскакал.
— Ты меня не простил, — констатирует он.
— Нет. Наверное, нет. Я говорю тебе сейчас: я тебя прощаю, я бы очень хотел, чтобы так и было, но это сильнее меня. До этого, понимаешь ли, нужно дорасти.
— Так ты злишься из-за Стейси… Кстати, у меня для тебя кое-что есть.
— В жопу Стейси, причём тут она. Я злюсь из-за тебя, ты в очередной раз влип, не подумав. А ещё ты впутал в это Грега — вот за это я готов свернуть тебе шею. — Его манера разговора передаётся мне. Издержки профессии, думаю я, и, судя по всему, скилл «вривриври» шёл приятным воздушно-капельным бонусом.
— Любишь его?
— Да.
— А меня?
— Ты опять сравниваешь.
— Нельзя любить двоих.
— Ты только и делал, что убеждал в обратном. Дай мне с этим разобраться. Мне нужно как-то жить, раз ты оказался непригоден. Ты как прокисшее молоко, наверное, ты слишком испорчен, — cлова, как мяч, чеканят о стену, и я отбиваю свою же подачу. Такова прелесть общения с Фрэнсисом: его здесь вообще нет.
— Ты говорил иначе.
— Я ошибался. Ты особенный, но со знаком минус. Я понял это, потом.
— Зато ты всегда был самым чистым. Таким, что я даже не могу к тебе притронуться.
Моя рука скользит по скатерти, от бокала к его ладони. Пальцы сжимают до белого. Ему, наверное, больно. Должно быть больно. Пусть видит, что я учусь. Ему грустно. Самое время для водки.
— Я всё ещё люблю тебя.
Но я не чувствую ни радости, ни удовлетворения, ни сладости этих слов. Такой привычный ответ вспыхнул в голове и потух на языке, как горелый сахар. Невыносимо горький и будет преследовать ещё долго. «И я люблю тебя». «И я всё ещё». «И я».
— А я всё так же не верю ни одному твоему слову.
— А он не врёт тебе?
— Вы все врёте, больше или меньше. Но он меня любит. Мне не приходится сомневаться в этом. Я учусь жить в неведении. Стараюсь.
— Ты идиот, Майк.
— Ты пришёл, чтобы меня расстроить? Ты знаешь меня лучше всех, даже лучше Стейси. Это нечестно.
«Выбери соперника по силам», — думаю я. — «Лежачего не бьют, а ещё женщин, детей и меня».