— Ты поговоришь с ней?
— Да. Если ты не сглупишь и отстанешь от неё.
— Я никогда не мог понять, за что она меня не любит. За что они все меня ненавидят.
— Они? Ты сам сделал всё, чтобы они отвернулись. Ты как ёбаное бельмо на глазу. Сопротивляешься, отказываешься быть с ними, быть богатым, успешным — всем тем, что ты есть. Ты мог бы молчать, а вместо этого показываешь им факи и не скрываешь пренебрежения. Но по сути ты остаёшься таким же. Им плевать на твои заскоки, ты что-то вроде местного чудака. У чувака куча денег, а он вертит носом — они только крутят у виска. Знаешь, как говорят, в семье не без урода.
— Не у меня — у моих родителей.
— Да-да: ты всего добиваешься сам. Но деньгам всё равно.
— Но не мне.
— Ну тогда не жалуйся. Ты даже не можешь решить, чего хочешь. Не хочешь быть с ними — не будь. Проблема в том, что ты сам знаешь, что твоё место здесь. Но вместо того чтобы расслабиться и получать удовольствие, борешься непонятно с чем. Дело-то в тебе, а не в нас. Мы в порядке: всё так же развлекаемся по понедельникам и никогда не забываем, кто мы. Не вижу, с чем тут бороться. Ну добивайся сам, только других не трогай — в твой карман они не лезут. И кстати, ты задолжал мне ещё одно объяснение. Зачем ты прошёл под моим именем?
Он хмурится, вперив взгляд в бокал.
— Мне же надо было попасть на вечеринку. — «Ну как ты не понимаешь!» Он так забавно обижается, что желание отчитать пропадает и я улыбаюсь.
— А список?
— Брось, Майки, давно пора оживить эту тусовку. Того и гляди обрастёте мхом. — Он отворачивается и показывает язык.
Официантка убирает со стола. Мы молчим, и в эту паузу былое веселье сходит на нет. Закончив, она спрашивает о десерте.
— Я бы заказал всё меню, лишь бы остаться здесь, но… — тянет Фрэнсис. — Принесите два американо и самый острый нож с кухни. И счёт. И побыстрее, а то ползаете как улитки.
На его лице — вся решимость мира. Жутковато.
Когда приносят заказ, наш «десерт», Фрэнсис поднимается со стула. Высокий, сутулый, возвышается надо мной и столом, как поломанная балка. Нож в его левой руке — матовый, похож на резиновый муляж из боевиков, — такой только погнётся. Бесполезный, им не порежешь.
Он угадывает мою мысль, говорит я «снова ему не верю».
А потом, когда лезвие входит в шею, как вилка в пудинг, я даже удивляюсь. Надо же, не соврал. И кровь брызжет на скатерть, кропит белый фарфор. Чашка спокойна. Люди визжат.
Я давно мёртв.
Девушка смотрит, выпучив глаза — ждёт, что он рассмеётся. А не дождавшись, исчезает со скоростью света.
— Вот корова, — бормочет Фрэнсис.
Кофе приносит парень. К сожалению, без ножа, но с извиняющейся улыбкой. «Простите. Извините. Сами понимаете, правила: никаких убийств в зале. Я бы и сам не прочь».
Фрэнсис крутит ложку, прокатывает между пальцами, оценивая. Наверное, хочет вычерпать мой мозг. Представил. Что за картина.
— Так зачем ты заказал водку? — с этим вопросом кофе кажется ещё горче.
— Подумал, что захочу выпить, — с улыбкой отвечает он. — Но я рад, что мы в кои-то веки можем просто поговорить. Не пытаясь прикончить друг друга, — продолжает он, и я молчу о воображаемой инсталляции с ножом.
— Кэндис сказала… В общем, Стейси что-то сделала. Что?
— Откуда мне знать? — насмешливо удивляется он. — Ты просил не трогать её. Я ничего не скажу.
— Брось, Френс. Слухи и сплетни стекаются к тебе, как электроны по проводам. И я всё равно узнаю.
Он молчит, взвешивая. Я цокаю и в нетерпении поджимаю губы.
— Это тёмная история. Когда Кэндис пришла ко мне, она и двух слов не могла связать. Недавно Саатчи продавала её картины.
— Что-то слышал, но не попал.
— Не попал, потому что выставка не продлилась и дня. Все картины выкупили за один вечер.
— Стейси?
— Да, она купила все. Не сама, через подставных лиц. А те, что не продавались — несколько, штуки три или четыре, Кэндис подарила ей сама. Уж не знаю почему.
— О, боже. Что она сделала? — спрашиваю, хотя примерно знаю продолжение.
— Сожгла их. Все. <…> Считаешь, это смешно?
Хохочу так, что сводит скулы. О, Стейси.
— Ну, ты должен признать: у неё есть стиль.
Он хмурится, прижимая пальцы к губам, но не сдерживает улыбки. А потом становится серьёзным, даже грустным.
— Ты никогда таким не был. Раньше ты бы ни за что не засмеялся. Майки, что происходит? Ты позволил ей сесть себе на шею. Следуя твоим же словам, однажды она откусит тебе голову.
Раньше — до того, как ты уничтожил всё хорошее, что во мне было. Ну да. Таким я точно не был.
— Что ж, отращу новую, — говорю я, поднимаясь из-за стола.
***
Мы стоим за углом ресторана. Фрэнсис подкуривает от отельных спичек. Закатываю глаза — всё как всегда, — и он усмехается, заметив.
— Мы ведь не блюдём целибат, — вскинув бровь, интересуется он. — Это ты всегда… А я… Боже, Майк, ты даже не представляешь. Как я увяз в этом. Они приходят и уходят, сменяются, как ёбаные негативы. Эти унылые лица, унылые задницы. И в глазах… Я не смотрю им в глаза. Там ничего нет. Они пустые, всего лишь тела на конвейере. Потребители. Потрахаться, утолить голод. И я… такой же.
— Ты не такой, — говорю я, затянувшись и подставляя лицо солнцу. — Ты хуже. Они ведь не думают — просто живут. Их завели ключом и поставили на пол, — язык щёлкает по нёбу, — цок-цок-цок. Ты же — думаешь. Но приходишь не к тем выводам.
— Я пришёл к выводу, что был полным идиотом, упустив тебя.
— Я скажу, в чём твоя проблема. — Пропустив мимо ушей, отдаю ему сигарету, чтобы надеть пиджак. — Ты не любишь себя. Я уже говорил, ты не веришь, что достоин большего.
— Ты верил в меня. А когда ты ушёл, верить стало некому.
— Так не должно быть. Это твоя жизнь, не ищи помощников. Ты исповедуешься не тому человеку, у тебя вообще больше не будет того человека. Но ты у себя есть.
— Что ты за хамелеон. Меняешь окраску под настроение. — На мои вздёрнутые брови он поясняет: — Ты то прощаешь меня, то винишь. Вся правда в том, что ты такой же, как я.
Качаю головой.
— Такой же. Думаешь, ты лучше? Может, ты смог приспособиться, а я — нет. Твой парень, этот мальчик — Грег. Когда-то на его месте был ты. Что ты говоришь ему, Майк? Говоришь, что любишь? Какая ирония, теперь ты играешь меня. Как тебе это нравится?
Замираю.
— Что ты говоришь ему? Он ведь спрашивает? Спрашивает про меня? О, или ты выдрессировал его так, что он не задаёт вопросов?
— Я никуда не ухожу. И не вру ему.
— Пока не врёшь. Я не врал тебе, Майки, я любил тебя. Вот она — правда! Мы — поменялись местами! Теперь ты видишь, что мы одинаковые?!
Секунда — и рука вспарывает воздух. Он прижат к стене, не сводит взгляда с занесённой ладони.
— Клянусь, я ударю тебя, если ты не заткнёшься.
— Нет, — усмехается он и осекается под моим взглядом. Я это сделаю. Он видит.
Улыбка сходит с лица.
И это знание ранит меня, как хлыст. Я отпускаю его, отпускаю, но он так и стоит у стены, опустив голову. Сердце запинается на полпути к рёбрам. Я идиот.
— Ты… — выдыхает он.
— Френс. Френс. Просто уходи, пожалуйста. Видишь, во что всё превратилось? — Я сам не верю, и не знаю, что хочу сделать: уйти или остаться и вымаливать прощение. Я никогда не был таким, никогда не трогал его, не смог бы!
Он поднимает голову и наблюдает, как я вышагиваю из стороны в сторону.
— Возвращайся. — Я останавливаюсь совсем рядом, смотрю на него. Бред, бред, что он говорит? — У тебя остались ключи, просто вернись на своё место, верни всё на места. Всё будет иначе, обещаю, я не могу так…
— Майк, пожалуйста!
В моих мыслях он цепляется за меня, как за спасательный круг, чтобы утянуть на дно нас обоих.
В самом деле — я ухожу, а кричит он моей спине.
***
Спешу дойти до машины, в мыслях всё ещё там — за углом ресторана; шаг, ещё один — на ходу оглядываюсь на окрик Фрэнсиса и врезаюсь в какую-то преграду: преграда мелькает розовым, оказывается живой, и, издав непечатный вопль, отшатывается и поправляет упавшие на лицо волосы. Я с удивлением узнаю Тейлор, и, развернув её за плечи, подталкиваю к машине.