— Вот как? Почему же? — немного зло спрашиваю я. Неужели в милашке-Тейлор проснулась совесть?
— Она не любит меня. — Вот так новость. Этот мир не перестаёт удивлять. — Никогда не любила. Не знаю, почему она помогла тогда и помогала раньше… Не потому что мы друзья, и не потому что ей меня жалко. Когда она смотрит на меня… Ладно, проехали, — махнув рукой, осекается она.
— Что? Скажи.
— Она смотрит так, будто меня не существует. Как будто я вещь. — Она закусывает губу, раздумывая, стоит ли говорить, и, качнув головой, отворачивается к полкам. — Это ерунда, я несу бред. Не обращай внимания.
Удивительно даже не то, что Тейлор способна к подобного рода наблюдениям, а то, что из всего возможного она заметила это. Двое смотрят и видят каждый своё; но если двое видят одно — значит, это бросается в глаза.
Этот стакан почти пуст или едва наполнен, но из него не напиться.
Мы стоим в секции напитков. Забираю многострадальный пакет сока — она крутит его минут пять, — и кладу в тележку.
— Может, это не такой уж и бред. Может, она ждёт, пока ты сделаешь шаг навстречу. Кто знает, может, всё с самого начала было не так. Ты повзрослела, дай ей это заметить.
— Скажи, ты можешь решить любую проблему? — расцветая улыбкой, спрашивает она.
— Любую, кроме своих собственных — смеюсь я.
Бутылка Грей Гус в её маленьких руках кажется огромной. Она рассматривает этикетку, затевая разговор о здоровом образе жизни, который мы, смеясь, тут же посылаем в жопу.
Внезапный хлопок оглушает, заставляя подпрыгнуть.
Тот самый малой, что тёрся у полок с хлопьями, завывает, ухватившись за мамины ноги. Мать лупает глазами, перед которыми, наверное, пронеслась вся жизнь. Раскуроченный стенд опрокинут на пол, в брызгах вина и крошеве стёкол.
Тёмно-красное озеро расползается по серым плитам, прочерчивая стыки, как шахматную доску, распадаясь на подтёки.
Тейлор смотрит на меня, и испуганный взгляд скользит вниз.
Багровый ручей, не спеша, достигает моих туфель.
***
Пробка застаёт меня на мосту. День подходит к концу: солнце давно на убыль, светит как-то лениво из-за собравшихся туч. Ровная вереница машин тянется… даже думать не хочу, куда. Домой попаду нескоро: обещал в шесть, но в лучшем случае в восемь. Как настоящая офисная крыса, надо же; пересесть на пежо для полного сходства — и не отличить. Рядом на сидении телефон: воткнут между полными продуктов пакетами. Я бы позвонил, но, если честно, я так заебался, к тому же, чувствуя бурлящую внутри злобу, не хочу сорвать её на Греге. Я голоден, устал и раздражён ожиданием, потому что колонна даже не думает двигаться. Это взрывная смесь: если я лопну, мост подкосится на обе опоры и слетит нахуй, отправив всех к праотцам.
Если там впереди авария, надеюсь, её виновнику оторвало ноги.
Невероятно странное чувство: мы зависли здесь, в воздухе над рекой, и стоит лишь выжать газ и самую малость крутануть руль… и всё. Гуднайт, Вена. Ты уже не успеешь домой: ни в восемь, ни в десять.
Высовываюсь в окно, чтобы оценить размеры пробки. Мать моя… Ладно, хорошо, хуже этот день уже не будет. Внезапно, словно по приказу, небо разражается грохотом. Секунда тишины — и шипение, и стук по капоту, и стекающие за шиворот капли. Да чтоб тебя!
Солнце еле-еле, но светит, спрятавшись в складках грязно-синего неба. Маятник дворников вводит в транс, промокший насквозь рукав — отрезвляет. Я застрял между: между небом и землёй, между Сити и Саутворком, между солнечным днём и мокрым вечером. Между работой и домом, между Грегом и… между прошлым, которого не было и будущим, которому не быть.
Сюда бы Фрэнсиса, приободрить ноющее сердце. Или хотя бы знать, к чему оно ноет.
Заглядываю в пакеты, ищу, чем бы занять рот. Бутылка Грей Гуса — Господь, благослови эту женщину. Шарик касается языка, водка обжигает горло; ухх, сейчас, вот-вот сейчас я протрезвею и крутану руль. Кручу его из стороны в сторону, весь такой из себя, как в тусклых фильмах с Одри Хепберн. Представляю: если б сидел в кабриолете и вздумал убрать крышу, чтобы вся эта херня с неба залила салон, рубашку, пакеты и телефон, починить который дороже, чем купить новый. Но я не дива; я даже не яппи, несмотря на все атрибуты. Я какая-то херня нигде и между. Кручу руль, а машина — на ручнике, мне бы хоть раз довести что-нибудь до конца.
Ливень лупит по капоту, я не отнимаю бутылку от губ и жду чего-то. Знака, который подтвердит: ты, Майк, делаешь всё правильно. Вроде как Бог явился Ною с планом ковчега и переписью земного населения. И сказал: хватит пить, строй.
Я бы не стал ничего строить. Он мне даже не начальник, да и вообще, с какой стати ему просить гомика вроде меня. Вряд ли моя кандидатура его устроит, если только под ковчегом он не имеет в виду яхту с казино и огромным крутящимся танцполом.
Голова от нечего делать перебирает картинки, каждая из которых при должной работе фантазии могла бы оказаться хоть знаком, хоть пророчеством, хоть руководством по спасению мира. «Мда», — думаю я, когда она наконец определяется. Этот день идёт на рекорд.
Выбираюсь под ливень; дверца мягко — по-немецки сдержанно, — хлопает, отрезая от уюта салона. Разумеется, тут же промокаю до нитки, но не дождь занимает моё внимание — она. Сидит на ограждении, поджидая, пока я подойду ближе, и вода стекает с плавника, как с погнутого ветром зонта. Мерзкое зрелище; вокруг всё серое, летом и не пахло. Она смотрит, и у неё есть лицо, и тело не покрыто сизой сеткой, но рыбий хвост не даёт обмануться и, я почти уверен, что за алыми губами таится хищная пасть. Капли текут по лицу и по налипшим к щекам волосам; она дрожит, зябко ёжится, — жалко смотреть.
Всё по задумке: я должен пожалеть, что сделал это с ней.
Зубы стучат, сбивая фразу:
— Я… д-думала т-ты н-не п-придёшь… б-больше.
— Ну, ты на редкость терпелива.
Мои руки в мокрых карманах, моё превосходство над ней — жалкой и трясущейся, — неоспоримо.
— Ты сделала всё, чтобы я не пришёл. Но я сделал наоборот.
Она кивает; снимаю пиджак, чтобы укрыть её плечи. Пальцы судорожно сжимают отвороты — ей бы Оскара за такую игру.
— Простишь меня? — тихо.
— За что? Ты — всего лишь ты, не больше не меньше. Ты не обязана просить прощения.
— Ты не знаешь, что я сделала.
— Я знаю, на что ты способна — этого достаточно.
Мы совсем близко: поправляю пиджак, запахивая плотнее. Мне не нравится это ощущение: она в опасной близости от края и, хоть Темза не за моей спиной, не по себе как раз мне. Стоит крутануть руль; стоит ей отклониться, и всё пропало.
— Что ты сделала? — спрашиваю я, но она только смотрит, закусив губу.
Я повторяю вопрос.
И я повторяю вопрос — она улыбается, смотрит демоном, и пальцы скользят за воротник, заставляя потерять бдительность. Я отшатываюсь, и в тот же момент она распахивает руки и откидывается назад.
Бросаюсь к ограде, свешиваюсь за перила, но вижу лишь спокойную Темзу — когда рука хватает за галстук.
В следующую секунду я, не удержав равновесие, лечу вниз. Спина ударяется о воду, и та захлёстывает со всех сторон, заполняет рот, уши. Где-то наверху идёт дождь, но я не вижу. Последняя растворённая в воде мысль — она извинялась за это, — и последнее облегчение, когда вижу её — распластанную на дне, её немигающий взгляд и раскинутые руки.
Вместе.
Очередной глоток — пятый по счёту, — и движение не намного, но трогается. Дождь почти перестал, и капли блестят на лобовом. Где-то, должно быть, радуга, но я-то знаю, что мы давно лежим на дне и она — не для нас; и этот мир — не для нас. Мы притворяемся яппи и дивой, выдаём свою гниль — за фирменный стиль, а ошибки — за причуды характера; пьём водку, когда мучает совесть, и заставляем просить прощения за то, что сделали сами. Обтянутые кожей пасти, обтянутые чешуёй хвосты — странная ветвь эволюции, неизученный вид. Все эти броски с мостов, попытки утопиться в ванной — не что иное, как клеточная память и настойчивое желание вернуться туда, откуда мы вышли. Нас не заносило из космоса, нас не изгоняли ни с неба, ни из Эдема, — потому нас и тянет на дно с настойчивостью, которой завидовал бы Титаник.