Сопротивляться воде — бесполезно, ей можно лишь подчиниться и ждать, что окажешься не один.
***
Подкрадываюсь незаметно, со спины. Отсвет телека мигает, то высвечивая его профиль, то бросая цветную тень на торчащие колени. Каждый кадр красит темноту, как поворот калейдоскопа; в эту секунду свет особенно ярок и я представляю, как блестят немигающие глаза.
На экране маленькая ящерица рыщет по камням в поисках насекомых.
Съёмка замедляется: вот она подскакивает и длинный язык стремится ухватить муху. Кадр растягивают до бесконечности: малышка замирает, сгибает лапы, отрывается от камня, с трудом, словно не обошлось без клея. Как ёбаный ниндзя животного мира. Тонкий язык тянется, будто нить жвачки… — шлёп! Муха улизнула; ящерица хлопнулась на камень и шмыгнула из кадра.
Следующая картинка ликует, пестря ярко-жёлтым. Солнце отражается от песка, врываясь почти священным сиянием. И он — в ореоле механического света, — должно быть, блестит немигающими глазами.
Ящерица крадётся к облепленному мухами льву; диктор на оксфордском английском говорит, что хищники мухам милее, чем их добыча. Малышка нарезает круги, не зная, как подступиться; лев не раскрывает глаз, лениво взмахивая тяжёлой лапой. Кадр замедляется: воздух треплет шерсть — ух! — та идёт красивой волной… — и залипшие мухи бросаются врассыпную.
Малышка замирает, дёрнувшись: не знает как быть. Муха на львиной заднице, наверное, потирает лапками, видя её сомнения, но диктор замолкает на вдохе — малышка вот-вот решится… — клац! — и мухе конец; лев там совсем уснул, а ящерка, заработав крупный план, не спешит убегать.
Наглая дрянь.
Наклоняюсь и кусаю его за ухо. Он протягивает руку, словно хочет убедиться, что это я.
— Опять ты крадёшься.
— Я болел за льва, — говорю, целуя его в висок.
— Ты сказал, что вернёшься в шесть. Я ждал, — он уклоняется от моих губ, но не смотрит. — Ужинал без тебя.
— Стоял в пробке.
— Три часа? — поворачиваясь, возмущается он, и тут же откидывается обратно на спинку. — Забей. Не бери в голову.
Ну, а мне, мне что делать? Я не против моментов, когда он злится, но не в силах терпеть молчаливую обиду.
Опускаюсь на ковёр перед креслом. Он сидит, надув щёки, — явно ждёт, что я что-то скажу. Если бы я мог, как Шерлок, состроить щенячьи глазки, то сейчас как раз этот момент, но я…
…чешу затылок — да в жизни у меня не было такой привычки.
— Ваше Величество. Мне очень стыдно за моё опоздание. Я у ваших ног и готов повиниться всему, что вы скажете.
Он улыбается — не может не улыбаться, хоть и хочет напустить серьёзный вид.
— И заметь, — он говорит так, словно продолжает собственную мысль, — я не спрашивал, где ты был.
— Не спрашивал.
— И не спрашиваю, что ты делал. — И он не спрашивал, потому что не задаёт вопросов, если не хочет знать ответ.
— Ты трахался с Фрэнсисом? — выпаливает он.
Под моей спиной журнальный столик, но сейчас я не прочь размозжить о него голову.
Приехали.
Не уверен, что моя первая мысль — свести всё к шутке, — окажется уместной.
— Нет, я с ним не трахался. И ни с кем другим — тоже. Я встретил Тейлор, отвёз её домой, вернулся на работу, а потом застрял в пробке.
— Ты к нему прикасался?
Хмурюсь.
— Не в этом смысле.
— Не увиливай! Вот чёрт!.. — восклицает он, отворачиваясь. — Невероятно… Какого чёрта ты мне это рассказываешь?!
— Говорю же, не в этом смысле! Мы повздорили, я чуть не ударил его. Всё. Вся история. Больше ничего.
Он косится, сомневаясь, верить мне или нет. По его поджатым губам понимаю, что у меня есть шанс.
Пытаю удачу, утыкаясь ему в колени. Чуть подумав, Грег отзывается тяжестью ладони.
— Так что, ты лупишь всех своих бывших? — шутливо интересуется он, и этот вопрос остаётся без ответа.
А мгновение спустя он скользит вниз, опускаясь на колени.
И экран мелькает кадрами, где малышка-ящерица ловит одну муху за другой.
***
Теперь мы лежим на этом ковре, голые, приканчивая последнюю сигарету. Последнюю — это мысль тяготит меня. Она вроде есть, но скоро её не будет, так что я даже не могу насладиться предпоследней затяжкой. Чёрт бы меня побрал.
Потолок, идеально ровный, кажется таким далёким. Как небо, не ближе. Пальцы пытаются дотянуться, мои длинные тощие пальцы с треугольными пластинами ногтей. Перспектива. Кому нужна перспектива. Разве что перспектива остаться на этом ковре — вот только найду, чем укрыть его тело. Он протягивает сигарету — А? — чёрт, я опять это сделал, ушёл в себя. Он не должен это видеть, не должен быть свидетелем. Ему не нужен такой Майк, закрытый наглухо, весь в своём мире. Ему не нужны мои проблемы. Ему нужен Майкрофт — стянутый по швам, со своей фирменной натянутой улыбкой, с вытянутыми в струны мыслями — прямыми, простыми, что не спутаны в ком, а имеют начало и конец — тот Майкрофт, что знает: что делать, как быть, кто враг, когда, чем, — не допуская и тени сомнения, печали, страха — кроме тени на потолке. Я мог бы быть этим Майкрофтом. Для него. Боже, что я несу. Я и есть этот Майкрофт.
Да, Майк, спасибо, что уточнил. Будет проще, если ты не станешь раздваиваться и удваивать наши проблемы. Благодарю.
— Что за интересные мысли? — говорит он, перевернувшись на бок. Подпирает щёку рукой. Забавный. Слышишь, нам повезло.
Он протягивает руку, чертя линию вдоль предплечья. Прямую. Мягкую. Я должен быть мягким — с ним. И жёстким — для него. Иначе зачем всё.
— Как всегда, ничего такого, — отвечаю я. Тихо. Мягко. Вздумай я писать мемуары, остановился бы на этом слове. Мягко.
Но это не книга. Жаль. Я бы выдрал листы и забрасывал комки в корзину, по одному. Всему своё место.
— Ты всегда так говоришь. И это неправда. Знаешь, почему? Ты хмуришься, — он проводит по складке между бровей, — точно также ты хмуришься, когда думаешь. То, что занимает твои мысли так долго, не может быть неинтересным.
Смотрит, улыбаясь: ну, хорош я, хорош?
— Или я думаю о тебе…
— Тогда это точно интересно, — со смехом в голосе говорит он.
— Конечно.
— Я хочу знать. Стой, — кладёт палец мне на губы, — не говори «нет». Пожалуйста. Я хочу знать, что происходит в твоей голове. Каково это — быть тобой. Расскажи мне. Может, я ничего не пойму, но я хочу попытаться. Чёрт, Майкрофт, не отказывай мне.
— Я даже не помню, когда в последний раз говорил тебе «нет». Не манипулируй мной, ты не оставляешь мне выбора. Это — мой палец упирается в висок, — моя голова. И всё, что в ней происходит, должно остаться моим. Это закон. Не возражай, — говорю я твёрдо, видя, что он уже открыл рот.
— Закон? Что ещё за закон? Кто его придумал?
— Я. Этого должно быть достаточно.
— Не подозревал, что в наших отношениях действуют законы, — ничуть не обиженно отзывается он.
— Законы действуют везде. И этот конкретный я устанавливаю прямо сейчас.
— Нет.
Мне послышалось?
— Прости, что?
— Я сказал: нет. Ты не глухой. Я говорю тебе нет, нет, нет! Не будет никаких законов, я не хочу никаких правил, я хочу знать, что происходит в твоей чёртовой голове! — кричит он.
О, да. Он умеет орать. Я должен заткнуться. Заткнись, Майк.
— Или что?
— Или я оденусь и уйду. Прямо сейчас, соберу свои манатки и свалю нахрен! Но ты не смеешь говорить, что я не должен чего-то знать! Я не спрашиваю, где ты шляешься, не спрашиваю о работе, но ты — ты не грёбаная статья в газете, о тебе не расскажут в новостях!
— Вот как? Да, вот это блядски интересно. Спасибо за эту пламенную речь, но я не вижу и намёка на выбор, свободу, и все те вещи, что вы так цените, мистер голосую-за-либералов.
— Ты не сможешь ни отшутиться, ни отмолчаться…
— Видишь, ты достаточно меня знаешь…
— Ты расскажешь мне, — настаивает он, а я вскидываю брови.
— Да? Почему?
— Потому что ты мой. И я хочу знать — что ты: бомба с часовым механизмом или святой.