— Мама хотела, чтобы мы пришли на бранч в воскресение.
— Хм.
— Думаю, в этот раз без скандала: будет отец, а она не станет его расстраивать. И если ты не будешь комментировать… Нет, дослушай. Я возьму с неё слово.
— Хм.
— Хотя можно переиграть и смыться за город, что она сможет поделать?
— Ммм…
— Потом пошлю ей цветы.
— Ты только погляди на них — задрав голову, говорю я.
— Прямо двадцатый год, — смеется Грег.
— Пресыщенные аристократы томятся в ожидании ужина, пока слуги разносят коктейли.
— Где же слуги? Чёрт, обожаю эту песню. Тебе нравится? — речь о «Rent» PSB, песне, описать которую в принципе невозможно. Слушать её, впрочем, почти так же трудно; короче говоря, она из тех самых песен, на которых коротит либо розетка, либо мозг. Людей, которым она нравится, не должно существовать в природе, но я, как ни странно, здесь.
— Красивее этой песни только ты, правда с такого ракурса твое лицо — то еще зрелище. — Он смеется. — Мда уж, вино само не откроется. Так и быть, побуду официантом, — поднимаясь, объявляю я.
— Слышали последние новости? Я не нравлюсь его матери, — провожая меня взглядом, говорит Стейси.
— Перестань! Просто нужно время, чтобы вы… нашли общий язык.
Утка и правда выглядит прекрасно, когда я, не удержавшись, заглядываю в духовку. Конечно, не шедевр кулинарии, но и этого вполне достаточно, чтобы напомнить, какой я все-таки мужик. Бестолковый и падкий, как и вся наша порода.
В животе урчит. От нечего делать приходится захлопнуть духовку и закурить, вслушиваясь в отголоски разговора.
—…ни о чем! Называй вещи своими именами. Она меня терпеть не может.
— Например почему? — громко интересуюсь я. — Что например её не устраивает? — Мой сарказм пропитал воздух так, что перебивает и утку, и дым закуренной мной сигареты. Ящик с приборами завален китайскими палочками, и под этой горой, которой впору топить камин, нет ни штопора, ни хотя бы вилки.
— Ей не нравится, — кричит Стейси; голос срывается на октаву выше и эта её вопросительно-утвердительная интонация, — потому что она уже нашла для него какую-то мышь! — Повисает пауза, и я представляю, как она подняла голову, прислушиваясь к моей реакции. — Что ты ржёшь?
Крошу сигарету в раковину; кран отражает кривую волну улыбки и мельтешащий в движении беж пиджака. Цепляя бокалы на пальцы, мрачно ухмыляюсь; они тоже мрачно позвякивают, стоит мне развернуться, обращаясь к невидимой собеседнице.
— Она планировала мышь, а случилась кошка, что же, интересно, её не устроило. И где… черт возьми, штопор?
— В ванной, — отвечает подруга, а когда я прохожу через гостиную, нападает:
— Так, по-твоему, мне стоило притвориться мышью? Да мне проще прикинуться мертвой!
— И дать себя закопать! — вдогонку кричит она.
Когда я возвращаюсь со штопором, Грег замечает, что «может представить милый семейный ужин», а я так и представляю, как Джим борется с желанием вырвать все волосы на голове, весь свой платиновый блонд. Может быть, лысого Джима Стейси пожалеет. Хотя вряд ли.
— Интересно, почему из всех людей ты не смогла обаять его маму? — продолжаю подтрунивать я. Наверное, я немного садист. Не в смысле, что её неудобство доставляет мне удовольствие, но никак не могу остановиться первым.
— Фу, как грубо. Я никогда не пыталась кого-то обаять. Не представляю, о чем ты. И вообще, ты портишь мне праздник.
— Я только думал, что чтобы поставить мат королю, нужно разобраться с королевой. В смысле понравиться его маме.
И если «король» всплескивает руками, признавая мою правоту, то эта любительница сходить конем только цокает. Я, с присущей мне грацией слона и слоновьим спокойствием, похоже доиграюсь до того, что останусь без ужина.
— От голода он звереет, — безучастно комментирует Грег. — Извини, Стейс, он целый день сох со скуки. Наконец дорвался до вашей милой болтовни и вот.
— Да чтоб я обижалась на этого болвана.
— Не строй из себя невинность. Послушай, Грег, Стейси непрозрачно намекает, что очаровывать нужно её. Что она вовсе не хромая лошадка, а очень даже фаворитка забега, и матери Джима стоит постараться, чтобы она не взбрыкнула и не сбросила наездника с седла.
— Мне даже интересно, что ответишь ты, Стейс, — повернувшись к ней, говорит Джим, — потому что лично я тащусь от этого разговора. В тебе, Майки, умер поэт.
— Так вот что за запах ты учуял.
Стейси ставит бокал на ковер и хмурится. Видно, что ей этот разговор совсем не нравится. Ей не нравится все, что она не планировала.
— Ну… Я довольно выгодная партия…
— Да чтоб тебя! Причем тут это? — возмущается Джим.
Иногда, в такие моменты, как сейчас, в ней просыпается какая-то робость перед Джеймсом. Может, дело в патриархальном воспитании. Может, забыть о том, что внушали с рождения, не так просто.
— Разумеется, мы не говорим о тебе, но твоя мать… Она ведь это и ищет… хорошую партию.
Речь вовсе не о мезальянсе, которого здесь не может и быть. Отец Джима передаст ему свой титул, а вместе с ним и пэрские привилегии. Стейси, унаследовавшей всё что можно и нельзя, шоколадно и без замужества. Денег навалом у обоих. Матери Джима и правда не от чего грустить. Думаю, речь о самой Стейси — ей трудно управлять, а вот сама она может настроить Джима против чего угодно. Хотя может, всё дело в том, что Стейси не планирует связывать себя, а Джиму жена нужна уже здесь и сейчас.
— Ей, как и всем матерям, кажется, что она знает, что подходит её сыну. Она хочет, чтобы я был счастлив.
— Да, и поэтому нашла для тебя мышь, вместо того, чтобы спросить, чего хочешь ты. Своеобразное представление о счастье.
— Просто ей, в отличие от некоторых, не плевать на своего ребенка.
Эй!
Нога Стейси наконец находит голову Джима.
— Козёл.
— Ух ты, Джим, я и не подозревал, что ты такой ублюдок, — весело удивляюсь я.
— Ну кто так бьёт… — тянет Грег.
— Всё! Всё! Я не хотел приплетать твою мать, извини!
Стейси хмурится; между бровями пролегает складка. Я вдруг думаю о том, что как бы она ни кривлялась, кого бы не дурила и не пыталась изобразить… эта долбаная морщина, лоб, прочерченный слишком глубокими следами, выдают её с потрохами.
— О чём трепаться? И так ясно, что свадьбы не будет, — говорит она, и ладонь, до этого сжатая в кулак, тянется за бокалом.
***
Алоизиус ужинает с нами. Она накрыла в столовой, на пятерых, и он занимает свободное место.
— Четыре вилки, Стейс, — замечает Грег.
— Было только четыре, извини. — Она отдает свою и берет палочки. — Не отбирать же у медведя.
Джим, вместо того, чтобы порезать утку, кромсает ее ножом. Мы смеемся: будь у него мачете, вышло бы куда проворнее.
— Слышал, по тому, как мужчина режет птицу, можно сказать, какой он в постели.
— О, иди ты! — возмущается Джим. — Я не виноват, что нож тупой!
— Ну конечно-конечно!
Стейси утыкается в ладонь. Плечи трясутся; она ржёт.
— Как думаешь, Майки, Грег справится лучше? — гогочет она.
Наша с ней истерика длится минуты три. Мы никак не можем остановиться. Она заливается, откинувшись на спинку стула, я — недалек от того, чтобы сползти под стол и продолжать ржать уже там.
— О, давайте, изверги, смейтесь!
— Если бы за чувство юмора давали срок, вас бы давно вздёрнули, — зло заключает Грег. — В одной петле.
— Я бы посодействовал, — подтверждает Джим.
Стейси вытирает слезы и обмахивается руками.
— Пожалуй, мне гораздо лучше. Ну и ну. — Она отпивает вина. — Вы, мальчики, просто прелесть.
Грег и Джим выглядят такими обиженными, что хочется сказать что-нибудь, только чтобы утешить. Вот только, боюсь, любую мою фразу она вывернет в продолжение шутки. Боюсь, потому что сам бы так сделал.