— Пожалуйста, отойди от меня. Я не хочу говорить. Ты пьян. Боже, ты меня пугаешь! Я позову их, Майк, ты не знаешь, что делаешь!
Я придушу тебя раньше. Может, не с тем удовольствием, но раньше.
— Я выпущу тебя, когда посчитаю нужным. Можешь орать, но на этом наша с тобой история закончится. Я спросил: ты с ним спишь?
— Господи, что за бред! Так ты про меня думаешь?
— Как я про тебя думаю? Как и про остальных — ты забавная, не более. То, о чем ты говорила за ужином, относится и ко мне: я не питаю особых надежд ни на чей счет.
Она всё ещё плачет, но в красных от слёз глазах я вижу то ли презрение, то ли жалость, то ли отчаяние выбраться из этого разговора. Она отворачивает лицо.
— Ты устроил всё это ради ответа на какой-то дебильный вопрос? Двадцать лет дружбы стоят того? Стоят любого из твоих бойфрендов? — Она поднимает глаза.
— Скажи сама — стоят? Двадцать лет были тогда, а сейчас — это сейчас. Всё довольно просто: если ты ничего не делала, то не о чем переживать.
— Ты спятил.
— Я спятил?! — срываюсь я и бью по стене. Она вжимает голову в плечи и закрывается ладонями, рыдая. — Я уже хрен знает сколько пытаюсь добиться одного слова, Стейси, это я спятил?! Спустя двадцать лет я не могу тебе верить, и это меня ты называешь спятившим?! Кто из вас, придурков, не в своем уме?! — ору я и хватаю её за руку, когда она пытается вырваться.
— Не трогай меня!
— Не трогай их! — ору ей в самое ухо. — Ясно?!
На крики в комнату врывается Грег; Джим за ним следом. Я всё ещё держу её за запястье.
— Что нахрен ты делаешь? — отталкивая меня, спрашивает Грег. Стейси съезжает по стене и запрокидывает голову в беззвучной истерике. — Господи, у тебя кровь… — он беспомощно оглядывает осколки.
— Мы просто разговаривали.
— Ты совсем охуел? Это ты называешь просто разговором?
— Ты что-то путаешь, Лестрейд, я пока ещё в состоянии решать, как и с кем мне разговаривать.
А! Господи, как им только удаётся так меня выводить?!
По задернутой шторе скользит свет от фар. С улицы нас не видно — может, только тени. Всё это бессмысленно и абсурдно и просто мелочь. Мы подняли пыль — она осела — ничего не изменилось. Зачем было так стараться. Никто никого не услышал. Она снова играет для тех зрителей, которых может обдурить, а меня её спектакли никогда не впечатляли.
Джим, окинув нас мрачным взглядом, идет за аптечкой. Он не выглядит ни шокированным, ни заинтересованным, хотя в первый момент я испугался его реакции.
— Ради Бога, Стейси, прекрати рыдать… — не скрывая скуки, говорю я.
— Заткнись и катись отсюда нахуй, — бросает Грег и, кажется, сам этого пугается.
Если сдавить коньячный снифтер, услышишь хруст тонкого стекла. Всё на свете такое же хрупкое. Разбиваешь что-то — делай это в перчатках. Не как Стейси или Грег. Здесь столько крови, и одна пара перчаток — на моих руках. Я только и делаю, что крошу бокалы. В этом звуке столько всего: недоверие, надежда, досада, удовольствие, пренебрежение. Как здесь замешано удовольствие? Тот, кто не слышит этот хруст постоянно, не поймёт.
Может, я давлю слишком сильно. Во мне эта сила есть…
Джеймс возвращается с антисептиком, застаёт последнюю фразу и, протягивая бинт, поджимает губы. Расшифровать его выражение лица трудно — он не зол, скорее разочарован.
— Тебя ничего не смущает? — спрашивает он, глядя сверху на сидящего возле Стейси Грега.
— Нет.
— Рад слышать. Так что здесь случилось? — он оборачивается ко мне.
— Мы поссорились, она разбила бокал.
— Стейси? — Он вкидывает брови в ожидании её подтверждения. Стейс вытирает слипшиеся ресницы, поспешно, всем видом обещая, что скинула напряжение до полного штиля, — и от этого мне самому становится легче.
— Я набросилась на него и разбила бокал. Вышло случайно, — смотря перед собой, говорит она.
— Не обязательно его выгораживать, — вклинивается Грег. — Выглядит так, словно ты разбила бокал и танцевала на осколках. Случайно.
— Я никого не выгораживаю. Мы оба пьяны, — спокойно отвечает Стейси. — Я перегнула палку, кинулась на него с кулаками, он пытался меня удержать. Хватит, это я виновата, только не ссорьтесь, ради Бога.
Грег ничего не говорит, хотя, может, уже планирует, как будет вымаливать прощение, ползая передо мной на коленях. Скорее всего.
Он помогает ей подняться. Мы с Джимом собираемся уходить и ждем их в прихожей. У него в руках — бутылка Подьё Сент-Эсташ, и мне вдруг весело.
— Что, вы не останетесь? — стоя на одной ноге, ноет Стейси, как будто ничего не случилось. Загвоздка в том, что ничего и правда не случилось. Мы, как это бывает, выпили слишком много и не сошлись во мнениях.
— Нет, мы пойдем.
— Куда ты собрался? — мрачно спрашивает Грег, но я не собираюсь отвечать.
— Куда-нибудь подальше, а что? — вмешивается Джим спокойно и бодро, оборачиваясь от зеркала, где поправлял волосы. — Уж мы всегда найдем, как развлечься. Грег, — добавляет он, зачем-то издевательски, и до меня доходит, что градус кипения между этими двумя достиг максимума, но не могу взять в голову, почему.
— Я не с тобой разговариваю.
— Ну, ты так хорошо освоился с моей девушкой, что я решил, что мы поменялись ролями. Майк, по-моему, вообще не хочет тебя видеть, так что всё нормально. Там ещё полно вина, и впереди целая ночь и куча всего, о чём можно подумать. Но, — он пожимает плечами, — это необязательно, потому что уж мы точно не станем грузиться. Адьё.
Джим толкает дверь и выходит. На тумбе мои ключи от машины,
— Куда ты идёшь? — не унимается Грег и останавливает мою руку с зажатой связкой, так что приходится вырвать ладонь.
— Ну, как мудро заметил Джим, куда-нибудь подальше. Приятного вечера, дорогая, — целую Стейси в щёку и медлю, глядя на Грега.
— Сделай одолжение, попади домой не позже утра. Возьми та…
…кси.
В момент, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, на пороге возникает Тейлор. Видимо, прямиком с показа, иначе как объяснить белые тени, фиолетовую помаду и дикое гнездо, в которое превратились её волосы. Выглядит по-настоящему здорово. В руке — прозрачный чехол с чем-то красным и кружевным.
— Окей… эээ… окей, — тянет она, оглядывая странную картину: растрёпанную Стейси с перебинтованной ногой, Грега с кровью на рукаве и меня, зажавшего её в дверях. — Эм. Встретила Джима, — она смотрит снизу вверх и показывает на улицу. — Я что-то пропустила?
***
Спрашиваю Джима, насколько тот пьян по шкале от одного до десяти. Сам я точно не сяду за руль, а вот он порывается — уже открыл дверцу своего Бентли. Четыре, отвечает он. «Шесть», — сокрушаюсь в ответ, но всё же доверяю вести себя, куда ему вздумается. Во всём, что касается доверия, он один из немногих, на кого я могу положиться без оглядки. В эту простую констатацию укладывается вся суть наших отношений: мы не дружим, не приятельствуем, и объединяет нас даже не работа — возможность без оглядки принять подставленное плечо. «Здесь должен быть хоть один, кому можно доверять», — пьяно размышляю я. Я-то знаю, какой он, что он холодный и расчетливый под этим всем. Под костюмом, что защищает, под улыбкой, что обезоруживает, под спокойным взглядом, что обещает капитуляцию, чтобы выманить из укрытия и прихлопнуть игривым шлепком руки. Он кажется обычным и легким на зуб, пока не растягивает губы в американском фаянсовом оскале — когда я выхожу из-за его спины.
— Ты холодный и расчетливый, — бормочу я, съезжая вниз на сидении, пока не упираюсь коленями. — Правда или желание?
— Правда, — звучит устало, но одобряюще. — Мне интересно, — поясняет он.
— Почему, чёрт тебя дери, ты ненавидишь моего бойфренда?
— Эмм… Считай это классовой ненавистью, — то есть он даже не отрицает. — Что ты ухмыляешься, по-твоему, такого не может быть?
— Чушь. Я не ухмыляюсь, Джим, — говорю я с закрытыми глазами, — я смеюсь. Между мной и Грегом нет никаких различий, так что — либо ненавидь нас обоих, либо не пытайся скормить мне этот бред. Не знаю, что у тебя за проблема, но придётся вам смириться друг с другом.