Алексис твёрдо верит, что этого не случится, — стоит, облокотившись на стальные перила, приманивая меня пальцем; ехидный оскал при близком рассмотрении оказывается натянутой улыбкой, призванной скрыть отсутствие всякой радости от моего присутствия.
— С кем пришёл? — безо всякого интереса интересуется он.
— Один. То есть с Джимом, конечно, — конечно.
— А, а где твой… бойфренд? — судя по паузе, он опустил какой-то эпитет. Возможно «очередной». — Прости, не помню имени. За ними трудно уследить.
— Лжец из тебя никудышный, — говорю я, прислоняясь к ограждению рядом.
— Конечно. Кто не знает старину Грега. Быстро же он прижился. Так что, у вас свободные отношения или ты запер его дома, а себе решил устроить мальчишник? Ну, стой, не говори. Во второе верится охотнее.
— Я тебя обидел? — немного опешив от его настроя, интересуюсь я. — Извини.
— Не делай вид, что не понимаешь. Мило, но тебе не идет.
Мне не по себе от его обвиняющего капризного тона. Как будто я и правда виноват в том, что мы до сих пор не пересеклись в одной постели. Видимо, он считает, что досталось всем, а его несправедливо обделили, — хотел бы я знать, откуда такие мысли.
— Понимаю, но не представляю, в чем моя вина. В том, что я в отношениях?
— О, Майк! Сколько тебя знаю, ты всегда в отношениях. В одних плавно перетекающих отношениях. От члена к члену. Правда, каким-то образом, умудряешься проворачивать свою серийную моногамию под знаменем святости. Я всё пытаюсь подловить тебя в перерыве, но то ли у меня отвратительная реакция, то ли к тебе нужно записываться заранее.
— Какая проникновенная история. Скажи ещё, что, когда спал с Фрэнсисом, надеялся через него добраться до меня. Прости, Алекс, но похоже мы друг друга не поймём.
— Нашел кого вспомнить. Фрэнсиса. Проще сказать, кто с ним не спал. И да, знаешь, на что-то такое я надеялся, не так буквально, хотя в итоге вы всё-таки разбежались. Правда тут же нарисовался Олли. С ним, конечно, было посложнее, чем с Фрэнсисом, слишком уж он всё романтизировал… недолго. А этот твой Грег романтический тип?
— Чего ты надеешься добиться? — я правда заинтригован и не скрываю этого, как он не скрывает бессильной злобы.
— Хоть чего-нибудь, — смотря на танцующую толпу, спокойно изрекает он.
Перегибаюсь через перила. Внизу фарами светят припаркованные такси. В Алексе примерно сто шестьдесят фунтов веса, так что мне ничего не стоит выбрать момент и отправить его в свободное падение. Как бы он летел. Красиво. Недолго.
Я оборачиваюсь. Он выдавливает улыбку в ответ на чей-то окрик и, помедлив, смотрит на меня. Что-то там в его голове, что должно работать как ограничитель, никак не хочет включаться, и мне хватает какой-то секунды, чтобы отвлечься и оказаться зажатым между ним и перилами. Выбор у меня небольшой — чтобы оттолкнуть его, нужно отнять руки, а перспектива свалиться за борт никак не привлекает. Алекс симпатичный парень, но это и правда самый ужасный поцелуй в моей жизни — за исключением первого, видимо, мне не очень нравится, когда меня принуждают. Выждав момент, когда его рука протискивается между нами, чтобы убедиться в полном отсутствии моей заинтересованности, всё же отталкиваю его. И — это очень невежливо, — вытираю рот ладонью. Господи, до чего мерзко.
Алекс скрещивает руки, изображая оскорблённую невинность. Даже я разочарован. После такого поцелуя недолго не то что натуралом стать — а вообще уйти в монастырь. Я ещё злюсь, но не на него, а на себя — да я ж неудачник. Бездарность. Посмешище всего гейского рода. Даже толком отомстить за себя не могу. После всего, что со мной сделали, я обязан сделать хоть что-то. Не о симметричном ответе речь, ну хоть один-то поцелуй с капелькой удовольствия и отсутствием угрызений совести мог бы себе позволить.
А потом небо грохочет, разряжая первые мелкие капли дождя. Обхватил себя. Плечи в крапинку, щёлкаю пальцами, вырывая его из оцепенения.
— Пойдём давай, выпьем.
Это печальная стори.
***
Надо же, он и правда в меня влюблён, — думаю я, хотя на самом деле уверен, что это чушь. Люди хотят странных вещей, всегда хотят странных вещей, но я вещь не странная, а всего лишь прихоть скучающих воображений. Чего же он ждет? И кто я, по-твоему? Кем кажусь? Здесь вопросы, но глаза под пушистыми ресницами смотрят, не отрываясь. Не понимаю, что он пытается высмотреть, или это попытка гипноза — не спрашивать же у него.
«Ты втюрился в меня по уши или просто мечтаешь, чтобы я тебя оттрахал?» — Боже, ну и бред.
— Так ты втюрился в меня по уши или просто мечтаешь, чтобы я тебя оттрахал?
Это смущение.
Он отворачивается, прикусив щеку, вроде как улыбаясь. Нарочито сахарный голосок певички тонет в басах и эффектах. «Слова ничего не значат, ты всё же будешь моим», — воодушевлённо напевает она, и мелодию подкидывает на динамиках, рвущихся в такт её бухающему сердцу.
— Мой ответ предполагает оба варианта? — деловито интересуется Алекс. Забавно, он и есть тот самый змей-искуситель, которому я должен поддаться? То роковое совпадение, после которого, объясняясь, говорят: «прости, я был в жопу пьян?» И это я такой невпечатлительный, или он недостаточно старается?
Это нонсенс.
— Тебе нечем заняться.
— И опять мы включаем дурака. Сейчас ты скажешь: «Оглянись, вокруг столько желающих, зачем тебе я».
— Да, ты прав. Это я и собрался.
Его ладонь пытается прожечь мое колено, водка пытается прожечь пищевод — мысли тают в горячей голове, как клубничное мороженое, стекая на язык сладкими, сладкими речами. С горькими, горькими уговорами бокал стынет в зубах; я прав, если не прав? Здесь я или не я? Я не обижен на Грега — нет, на самом деле пиздецки обижен, и не только на него, а на весь мир вообще, а в особенности на себя, потому что не считаю это поводом к тому, чтобы позволить ладони Алекса двинуться дальше. Надеюсь, он сам это понимает.
— Хочу, чтобы ты понял, что это плохая идея, — томно говорю я, — я себе не хозяин.
— Мыслями ты не с ним…
— Нет?
— Я — лучше. Можешь убедиться, — склонив голову, мурлычет он, пока я, обескураженный брошенным вызовом, заново изобретаю теорию относительности.
Это трюк.
— Сними майку.
— Я… — Он смотрит вопросительно.
— Майка. Сними её. Если ты лучше, я должен взглянуть.
Он — смотрит долгим взглядом и тянется к краям майки, по всему надеясь, что я шучу. Я — ставлю эксперимент.
И вот Казанова сидит передо мной полуголый, часто дышит и смотрит в упор. Кукольные ресницы. Стоящие неподалеку девушки оглядываются, забывая свою болтовню на дне бокалов. Ну у них и лица. Одна даже рот забыла закрыть — так и застыла.
У него узкие плечи, оранжевая от бронзанта кожа и перекачанный торс. Плоская грудь без волос, родимое пятно на боку и полоска ниже пупка начисто сбрита, намекая.
У Грега смешной пупок, все волосы на месте и никаких родимых пятен. На его животе удобно спать, а ещё он бронзовый от загара — начало лета выдалось на удивление солнечным. И я — не променял бы его ни на кого на свете.
Это правда.
— Рассмотрел? — пытаясь скрыть неловкость, иронизирует Алекс. Всё же он не такой оголтелый, каким хочет казаться, — иначе я бы не просил снять футболку, тем самым пытаясь сбить его уверенность.
— Тебе понравилось трахаться с Фрэнсисом?
Он хмурится, меняясь в лице.
— Ничего особенного.
— Он только с виду такой горячий, верно? Не отсосал у тебя и был сверху. Ты, наверное, был разочарован.
— Надеялся на большее. Хотел знать, что в нём такого. Это такой способ поиздеваться надо мной? Мстишь мне за Фрэнсиса? Брось, мне даже не пришлось его уговаривать. Не знаю, чего ты так взъелся, можно подумать, не знал, что он из себя представляет. Хотя, — он подаётся вперед и понижает голос, — злым ты нравишься мне даже больше. Вернёмся к тому, с чего начали? Забудь о Фрэнсисе.
Еще один верит, что я сверну его в жгут.