Это миф.
Он буквально налегает на меня, и я не нахожу ничего лучше, чем потянуться к пряжке его ремня. Кожей чувствую смятение — он дергается, выбирая между собственной эрекцией и навязанными приличиями — что крепче. Здесь полно народа, и мне правда интересно проверить, как далеко Алекс готов зайти.
— Пойдем отсюда, — шепчет он, но шепот перекрывает музыку. Мои губы скользят по его щеке; я знаю, как изобразить страсть и за какие нити тянуть.
— Забудь обо всех, — убеждаю я, пока моя ладонь проскальзывает в его трусы.
Он пытается поймать губы, но вместо этого ловит сбитое дыхание, когда я касаюсь члена. Не знаю, что происходит вокруг, но что-то явно происходит, потому что он совершенно явно сидит на мне у всех на виду. Я не закончил. В том, что когда-то его касался Фрэнсис, столько жгучей иронии, поджигающей его кожу изнутри под моими пальцами. Тогда прикосновения значили даже меньше, чем сейчас. Теперь он отравлен дважды. Подобранный и снова выброшенный щенок. Когда он распахнёт глаза, все закончится. Мои мысли не успевают за рукой; кто-то крутит их, как лёд в бокале, и сжимает чуть сильнее — я слышу мгновение до и хруст. Что-то, что должно меня ограничивать, наконец срабатывает; что-то снаружи меняется: незаметно, словно от дуновения, всё уже не так — я этого не вижу, но чувствую. Я расслабляю руку, и он кончает, и я поворачиваю голову, и я вижу Фрэнсиса. И Ал видит — вскакивает с меня, как ошпаренный, а колени всё ещё горячие от его веса. Музыка никуда не делась, но тишина верещит в ушах. Моя голова, кажется, на шарнирах; мои движения прежде не были такими изящными; да я король этой вечеринки. Чем вытереть руку?
Фрэнсису перепало чуть-чуть моего внимания, те, кто успел заметить, как я надрачивал Алексу, пялятся на нас, но не ждёт же он, что Моё Королевское Величество как-то прокомментирует своё восшествие на трон. Вместо этого я просачиваюсь к выходу, ещё бы найти Джеймса, а вон он — весёлый, и пьяный. Он очень симпатичный сейчас, в таком настроении; когда мы познакомились, Мэнсфилд был таким большую часть времени, и трезвый тоже. Мне он сразу понравился.
— Ладно… Эмм, ребята, кажется, мы уходим. Надо будет повторить, — встав из-за столика, прощается он и поворачивает голову. По его смазанной физиономии, но больше по прорезавшему воздух крику, я понимаю, что там, там там там, где я совсем недавно был, происходит заварушка. Джим, хмуро-серьёзный, толкает меня к выходу; сейчас он примется нудить, а я прошу его снова стать тем весёлым Джейми, с гитарой и горящими глазами.
По-моему, я достал сам себя.
Это вин.
***
Джим — справа, с ним — бутылка вина, в которой на просвет не хватает половины. Задумчиво ковыряет этикетку, не смотря на меня. Я отключился и обломал ему всё веселье.
— Чёрт, чёрт, прости. Долго я спал? — я катастрофически должен был протрезветь, ему надо бы понимать.
Он наклоняет голову — «не знаю», такой расстроенный, каким я его ещё не видел.
— Ничего себе. Ты чего это? — испуганно возмущаюсь я, глядя на его бесцветное лицо.
— Да так, задумался. Алкоголь загрузил.
— А…
Наклоняюсь к лобовому, осматриваясь. Всё те же цветные вспышки и гул басов. На крыше, похоже, самое веселье. Дождь кончился, а их, может, коротнёт через секунду, но всем плевать. Когда я спрашиваю, что он надумал, Джим только пожимает плечами. Но я и так вижу, что ничего хорошего.
— Мне, наверное, надо бросить её. Но я так долго… ну ты понимаешь (как всё-таки тяжело даётся слово, от которого хочется отказаться). Что я тогда буду делать? Я столько лет хотел этого, а теперь, когда я ближе всего… Не слушай меня, приятель, — он делает большой глоток и тяжело выдыхает, закрывая рот кулаком. — Завтра пожалею обо всём, что нёс.
Мне интересно, с научной точки зрения, что приводит в замешательство людей вроде него. Джеймс может быть спокойнее, хладнокровнее, упрямее меня, но разбивается о хаос; я буду бороться за то, чтоб стоять прямо, пока не сотрусь в пыль.
Он не выдерживает:
— Сколько лет прошло? И что я делал, потратил их, пытаясь заслужить её расположение! Ну я же люблю её — думал я! Я же должен уважать её — думал я! А сейчас я даже не знаю, кого люблю. Я сложил два и два, понимаешь, — он поворачивает голову, — я в ужасе. Каким недоумком можно стать из-за одной девки и одного друга, которого не хотел слушать.
— Я так понял, я чего-то не знаю, — пропустив его пассаж, помогаю я.
Он кивает.
— Я был у Кэндис. Не хотел, но обещал ей, что буду помогать. Стейси после всего была такой сукой — запихнула её в лечебницу. Три часа на машине, никакой связи с миром. Это даже не рехаб, это тюрьма, что-то вроде психушки. Каменная коробка, заполненная зомби, серые стены и больничная вонь. Я чуть не зарыдал, когда её увидел, не знаю, что они им колют, что они спят с открытыми глазами, представляешь? Схватила меня за руку и всё повторяет: «не говори им, не говори им». Я только когда вышел понял, что она о родителях. А я всё равно их не знаю. Я нихрена не знаю. Вернулся, сказал, что хочу забрать её, — они мне в лицо какие-то бумажки тычут, доверенности, подписи… — Он закрывает рот ладонью, успокаиваясь. — Но не это главное. Главное то, о чем мы говорили. Она тогда сказала, что Стейси что-то сделала. Я вроде не придал значения, но знаешь, как бывает, — в голову запало.
— Она рассказала про картины.
Он хмурится.
— Да и хер с ними с этими сраными рисунками! Она сказала, что это Стейси подсадила её на наркоту. Долбанная сука.
— Кто? — удивляюсь я. Смысл сказанного маячит на задворках сознания, попытки поймать его терпят крах. А когда это всё же удается, я смеюсь. Долго, громко, искренне-неискренне. Фух, ну и дела. Это ж надо было так налакаться.
— А мне было не до смеха.
— Насколько я помню, именно Кэндис пичкала её дрянью, а никак не наоборот. Она же ходячий справочник фармацевта. Картины, конечно, хорошие — зачем-то замечаю я, — и девочку жалко, — но ты же видел, что она поехавшая. В каком-то смысле Стейси оказала ей услугу.
— Я тоже решил, что она врёт. Но она была не в том состоянии, чтобы придумывать.
— Ну-ну, Джим, тебе ли не знать, что под ломкой чего не придумаешь, чтобы добраться до чёрного. Ты её билет на волю. Скормила тебе пару историй, и ты уже строишь план её побега.
Он пытается возражать, но я не даю:
— Это же ложь и страх заодно, совсем как мы с тобой. Ну вот, допустим, в инквизицию любимой забавой католиков, кроме воскресных фаер-шоу, Джим, было написание доносов. Так же развлекались тоталитарные режимы, это если инквизиция выветрилась из твоей памяти, хотя я, например, с тех пор, как сожгли Яна Гуса, ни о чем другом и думать не могу. — Зеваю. — Факты, Джим, факты. Информация, пропущенная через твою голову. Что, как и зачем. Если верить каждой встречной наркоманке — не долго с ума сойти.
— Ты говоришь всё это, потому что должен её защищать.
Нахрена я говорю всё это?
— Тут я нейтрален, как швейцарский сыр, и тебе советую того же. Девочки разбираются — не лезь в это. И уж тем более не ставь на Кэндис, эта дохлячка всё равно проиграет. Да и тебе с этого никакой выгоды, один вред. Нашей наркоманке светит счастливое исцеление, а тут ты со своими порывами; сорвешь ей рехаб, а себе — свадьбу. Хочешь воспитывать Стейси — я только за, но это тут вообще ни при чем.
Но за информацию спасибо. Чёрт, теперь и не спросишь о главном: что за негативы лежали в запечатанном конверте, что я нашел у неё в спальне. И кто такой А., подписанный маркером сверху. Он успокоился, слава Богу. Сидит переваривает мои слова. А что такого? Что такого-то? Эти девчачьи разборки коснутся Джима только в одном случае — если малышки решат поубивать друг друга.
— Ты реагируешь, позволяя вертеть собой. Они так и будут тянуть тебя, как одеяло. У нас есть более насущные заботы, Джим. Взгляни на ситуацию в плоскости, думай о своей выгоде. Стейси смазливая, знатная и может поддержать любую иллюзию. Большего от неё не требуется. А то, что ты её любишь, — приятный бонус, не больше.
— Ты бы что сделал на моем месте?