Господи, Господи, Господи, мне бы вертикальную поверхность…
Грег выпускает мой член, и я все-таки валюсь на него, потому что ноги не выдерживают такой подставы.
— Как понимаю, тебе понравилось, — говорит он, ни капли не удивляясь нашему странному положению: он на кафеле, погребённый под моим весом, и моя голова где-то у него подмышкой. — А то я начал переживать, ты что-то совсем притих.
Я поднимаю палец, хочу что-то сказать, но ничего не происходит. Рот отказывается открываться. Подозреваю, что это не совсем то же, что потерять дар речи, но из одной оперы.
— Это всегда срабатывает, если нужно тебя заткнуть. Поднимемся?
Я опять тычу пальцем куда-то, как мне кажется, вверх. Потом в нос попадает вода, и ему всё это надоедает, так что приходится встать на свои ватные ноги. Потом он заворачивает меня в полотенце, и где-то в этом месте я вспоминаю, что у меня есть гордость. «Да-да, гордость», — я так и говорю, — «просто я протрезвел, а она — нет».
***
О, я, кажется, заснул, пока он ходил за сэндвичами.
Открываю глаза, и картинка перед глазами косая: ноги приближаются в оранжевом свете спальни. Мне так хорошо, что не описать; свет, мысли, подушка… мягкие. Меня укрывают чем-то воздушным, приятным коже. Здорово.
Открываю глаза: кажется, я опять заснул и, вспомнив это, разбудил себя сам. Неприятный толчок, заведший сердце. Ничего я не пропустил: те же ноги подходят к кровати, и я переворачиваюсь, как раз когда Грег падает рядом. Между нами на воздушном одеяле — тарелка с сэндвичами. Кондиционер работает на всю катушку, и тень на стене напротив листает страницы книги, на которую я никак не найду времени.
— Думал, ты будешь спать.
— И вся еда достанется тебе? Плохо ты меня знаешь.
Какой же он красивый. Он видит мой пристальный взгляд и улыбается, смущённо. По правде говоря, мы не очень-то друг другу подходим — внешне, но по какой-то задумке мне нравится именно Грег, так что, наверное, смысл в этом есть.
— Нормально я тебя знаю.
— Да я сам себя не знаю, куда уж тебе, — говорю я, убирая перо с его волос. — Я бы рад сказать, что мне стыдно за сегодня, но это не так. Мне жаль, что ты это видел.
— Все нормально. Подумай сам, как я смогу узнать тебя, если не буду этого видеть, — вопрос резонный, но у меня есть другой: как же ты сможешь любить меня, узнав все это? — Ты меня разозлил, но не удивил. Ты не из тех, кто притворяются кем-то лучше, чем они есть. Утром завтрак в постель, днём прогулка на лодке, вечером ужин и фильм с Ричардом Гиром и всё такое. Охренеть.
— Да, поэтому с утра ты мечешься по квартире, снося все углы, днём — я блять даже не представляю, что ты делаешь днём, — а вечером мы пытаемся состыковаться, как космические модули, потому что ты летаешь в самых неожиданных местах, а я вообще ориентируюсь по солнцу.
Он заходится смехом.
— О чём-то таком я догадывался, когда в последний раз ждал тебя на Пикадилли. Думал, что раз ты всё равно опоздаешь на час, будет разумно и мне прийти на час позже. Наивно с моей стороны… В итоге всё равно прождал тебя до темноты, идиот, — тихо бормочет он.
— Что ты делал всё это время?
— Позвонил Стейси, пожаловался на жизнь. Она сказала что-то вроде: «Что ты переживаешь? Он либо придёт, либо нет».
Теперь смеюсь я.
— Не то, что ты хотел услышать.
— Да, не совсем то. — Он мрачнеет, становится серьёзным. Такая быстрая перемена. — Почему вы поругались сегодня? Я ни слова от неё не добился.
— Грег, я… — Я закусываю губу, не зная, как лучше подступиться к тому, что хочу сказать. — Помнишь, что я говорил про Стейси?
— Ещё бы ты дал мне хоть шанс забыть, каждый день жужжа на ухо держаться от неё подальше.
— Нет. Не так, не держаться подальше, а держать на расстоянии… Дослушай меня. Ты же знаешь, что иногда люди не такие, какими кажутся. Её слишком много. Если ты рядом, то попадаешь в зону её влияния, ей не интересно общаться с тобой как со знакомым, ей не нужны знакомые. Она забирается глубже. Может быть, ты не понимаешь, о чем я, но вспомни вашу первую встречу. Как быстро ты изменил своё мнение.
— Тебя тоже слишком много, и ты тоже кажешься, Майкрофт. Ты так говоришь, как будто это не ты её лучший друг, а какой-то другой гаваец, — хмурится он, уже готовый броситься на защиту.
— Знаю, как это звучит. Просто не позволяй ей влезать в наши отношения. Не хочу, чтобы она всё испортила.
— Да как она может их испортить? — Его ладонь приземляется аккурат возле тарелки, чуть не опрокинув её. — Опять ты за своё, что за чушь?
— Разве не видишь? Мы ссоримся, стоит только заговорить об этом! А теперь вспомни, что было вечером. Конечно я несу чушь, ты же так хорошо её знаешь!
— Здесь есть, что портить?
— Хватит стоять на своем, это нелепо, — шиплю я, от злости чуть не раскрошив зубы.
Он отворачивается, выпуская пар.
— Ладно. Я прекрасно вижу, что ты вообще меня не слышишь. Я не буду молоть воздух. Забудь. Больше я не скажу и слова.
— Майкрофт.
— Забудь.
— Перестань злиться.
Перестань водить меня за нос! Перестань не слушать, что я говорю! Всё, что ты знаешь о жизни, — полное дерьмо, но даже этого ты не знаешь! Зато я знаю!
Я выпутываюсь из кровати и забираю тарелку. На кухне швыряю в мойку и закуриваю. Разговаривать с людьми — всё равно что со стенами. Нервы дерьмо. Как же достало срываться, когда не хочешь, но тебя всё равно вынуждают быть таким.
Он обнимает сзади, как будто от этого мне должно полегчать. Он не должен этого делать, не должен делать вид, что мои настроения ему интересны. Точно знаю, что это не так. И я не центр Вселенной. Но мне и правда становится легче, на грудь под его руками уже не так давит груз глухой злобы. Я всегда думал, что не умею обижаться. Умею, просто делаю это иначе. Как и остальное в жизни — делаю через жопу.
Всё ещё тяжело дышу.
— Что мне сделать, чтобы ты успокоился? Я в панике, потому что не понимаю, что с тобой происходит, и не понимаю, что должен сделать я! — Он прижимается к моей спине, притираясь щекой, как ребенок. — Просто скажи, что я должен делать, я так не могу.
— Ничего не делай, — отвечаю я и понимаю, что рука с сигаретой дрожит. Тушу окурок; от алкоголя, никотина, напряжения и еще бог знает чего кружится голова. — Иди спать.
Но он не уходит.
— Иди спать, Грег.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Нет, — выходит чересчур грубо. Когда я высвобождаюсь и открываю шкаф с алкоголем, меня почти мучает совесть, но стоит взглянуть на него, на его недоуменный взгляд, — и то, что я его обидел, становится единственным, о чём я могу думать.
Он сидит за столом, сжимая бокал, который я перед ним поставил.
Чёрт, чёрт, чёрт. Теперь паника у меня, потому что уж я точно не знаю, что делать.
— Я всего лишь хотел как лучше, — отрешённо говорит Грег.
— Извини, извини, — но он не отвечает, и я не нахожу ничего лучше, чем сесть на пол и уткнуться в его колени. Он нерешительно касается моей макушки. У меня дежавю, потому что это повторяется из раза в раз, и я не знаю, кто объяснил мне, что, чтобы доказать свою искренность, нужно смотреть снизу вверх. Нужно быть покорённым, нужно опуститься, как бы высоко ты ни стоял — только такая жертва моего самолюбия имеет реальную цену в моих же глазах. Только так, мне кажется, я могу быть прощён.
Наконец я слышу его тихий хриплый голос. Он говорит очень сбивчиво, путаясь в словах, ему трудно выражать свои мысли, по крайней мере, все сразу:
— С тобой тяжело быть. Я всё время боюсь сделать что-то не так. Боюсь, что тебя это взбесит. Когда ты уходишь в себя или раздражён, я всё время думаю, что это из-за меня, или из-за того, что я сделал. Я хочу тебе нравиться, но я не хочу, чтобы это было так, будто я пытаюсь урвать от тебя кусок. Не хочу, чтобы ты любил меня, когда я веду себя хорошо. Не хочу ждать награды.