Когда всё только начиналось, мне было страшно. Я никогда не говорил, но я чертовски боялся переступить черту. Если бы не твоя уверенность, я… Наверное, если бы это был не ты, я бы не решился. Я смотрел на тебя и думал, что не могу струхнуть. Не потому что хотел трахаться с тобой. Я хотел, чтобы ты в меня влюбился. Это был первый раз, когда мне чего-то хотелось — не просто какой-то мутной мечты, я впервые так четко понял, чего хочу. Ты казался недостижимым, но я почему-то знал, что ты достижим. Для меня. Не потому что я какой-то особенный. Я увидел это в тебе, тогда. Боже, как тупо это звучит… Ты отнёсся ко мне по-особенному, как будто я был… не знаю. Брешью. Словно ты не мог со мной бороться. Теперь я думаю, может, я переоценил себя. До тебя всё так же трудно добраться.
— Грег, — поднимаю глаза, — посмотри на меня. Ты уже до меня добрался.
Есть столько всего постыдного в том, чтобы сидеть на полу ночной кухни перед ним, сцепив пальцы у него на коленях; и мне тоже бывает страшно, может, это — один из самых пугающих поступков, что мне доводилось делать. Страх — всегда боязнь неизвестности; страх смотреть на кого-то снизу вверх заключён в том, что будет потом, в той же неизвестности. Это не вопрос доминирования или подавления, это ничье удовольствие, здесь нет ни условий, ни кодовых слов: только ты и твоя брешь, в края которой ты позволяешь заглянуть.
— Нет, неправда. Какая-то часть тебя от меня скрыта. А я хочу всё. Не знаю, чего хочу, — смотря в сторону и все так же гладя меня во волосам, он хмурится. — Может это вообще невозможно. Может, любовь обросла слухами. Одна большая блядская сплетня.
— Это то, что тебя беспокоит?
Он пожимает плечами.
— Я бы хотел чего-то более осязаемого. Прочитать все твои мысли. Знать всё, что ты чувствуешь. Не жить бок о бок сто лет, не довольствоваться простым спокойствием, не любить друг друга как это делают родственники. Я хочу любить тебя так, как ты сам себя любишь, и чтобы ты любил меня так же. Это и правда звучит так глупо?
Разве искренность может быть глупой? Не для меня. Другой вопрос, что всё, что он вывалил на меня, похоже на узел с десятью концами, словно он бросил его мне в руки с просьбой распутать.
— Я даже не знал, что ты думаешь об этом так. Нет, это не глупо. Это очень даже умно. А я эгоист, нужно было спросить у тебя, — быстро добавляю я, чувствуя себя придурком, не способным откликнуться на то, что он говорит.
— Раньше мне и в голову не приходило, что можно высказывать свои мысли вслух и кто-то их поймёт. Хотел бы и я понимать тебя лучше. Хотел бы.
Мы немного выпиваем, много говорим, он вспоминает моменты, о которых я успел забыть, он рассказывает, что делал на прошлой неделе, пока меня не было в городе — футбол, вечеринки, учёба, вечеринки. Рассказывает весёлую историю о том, как его пытался клеить незнакомый чувак, за что Тейлор плеснула в парня маргаритой, а потом отходила беднягу по спине…
— Что еще за чувак? — спрашиваю я, насторожившись, неужели Алекс и к нему катал свои яйца?
— Ревнуешь? Нуу, эмм. Скажем так: он не был тобой. Одно это для меня было дико, — выделывается он. — А еще у него были кудри, как жёлтые макаронины; это всё, о чем я мог думать, пока он пытался развести меня на перепих.
— Что, не твой типаж?
— Мой типаж — высокомерный манерный хлыщ с холёной внешностью, лощёной задницей, гигантским интеллектом, холодным сердцем, стальными яйцами, херовыми нервами, сильными руками, слабыми ногами, доброй душой и злым чувством юмора и что там ещё… Ты этот типаж имеешь в виду? Нет, не мой.
Я даже пробую представить всё, что он описал. Получаюсь, как ни странно, я.
— Ну у тебя и запросы.
— Если даже ты удивляешься, то что говорить обо мне? Представь: живешь двадцать лет и тут здрасте-приехали. Твой типаж — Майкрофт Холмс.
========== The Messenger ==========
ГРЕГ
Чёрт побери мою привычку после пьянки подскакивать ни свет ни заря. Чёрт побери грёбаное солнце. Чёрт побери грёбаный кондиционер, из-за которого так холодно, что сна не осталось ни в одном глазу. И как, чёрт возьми, я умудрился заснуть нормально, а проснуться — поперёк него? Чёрт, чёрт!.. Если начну ёрзать — он проснётся, а мне так-то не улыбается искушать судьбу прямо с утра. Шесть часов, то есть мы поспали… два часа или около того. Блеск. Кто-то целый день будет залипать на ходу. Я.
Попробую уснуть. Я… я замёрз.
— Или встань, или угомонись, — слышу его злое бурчание. Мешать ему спать — всегда плохая идея, если не подгадаешь момент. Это точно не тот момент, зато самый момент, чтобы оказаться скинутым на пол — судя по его тону. Интересно, на полу теплее? Там, по крайней мере, не дует…
— Грег. Ты меня придавил. Мне трудно дышать.
Я мог бы пошутить, что у него от меня дух захватывает… В прямом смысле. Ему эта шутка вряд ли придется по вкусу. Да что уж там, пора признать, что перерос полусредний вес, а ещё начать отгораживаться от него подушками. Иначе однажды по утру у меня вместо живого бойфренда будет мёртвый, задушенный, придавленный…
О, отлично! Вдобавок заехал ему локтем по носу. Да я герой. Фу, как грубо. Ну ладно, не герой, но необязательно поминать всех моих родственников до седьмого колена.
— Я замёрз! Потому что чтобы дотянуться до пульта, надо тебя разбудить! А ты от этого бесишься! А еще ты холодный как ёбаная Фудзияма! Я не специально! Мне холодно!
А вчера ночью было клёво! И два часа назад было клёво! А сейчас мы начинаем утро со взаимных обвинений! Ещё чуть-чуть, и я всерьез рассмотрю возможность обидеться. Могу я нахрен или нет?
Он нашаривает одеяло и натягивает мне на голову, видимо, с расчетом, что я заткнусь, или задохнусь, или всё вместе. Я его достал. Для надёжности перехватывает меня рукой, и следующий час мне предстоит изображать гусеницу в коконе. Давай, Грег, у тебя получится. Нет, не пытайся с ним разговаривать, что ты…
— Ты не мог бы залезть ко мне под одеяло? Мне неудобно. Клянусь, больше не издам ни звука.
Он обреченно стонет, и вот уже его холодные лапы у меня на спине, а в следующий момент мы целуемся. И у меня мгновенный стояк. Да я герооой. От него несет алкоголем, на вкус — тоже. Волосы колются и пахнут теплом, сигаретами и шампунем, травяным, запах резкий, как и он сам. У меня вот-вот снесёт крышу, а так как это чувство мне более чем знакомо, я научился определять близость момента икс, после которого воля отдает концы. В этом всём легко потеряться, я мог бы сделать вид, что сопротивляюсь. Нет, не мог.
Он сосет меня, а я все ещё сонный. Терять волю, оказывается, чертовски утомительно. Его рот — мировое зло, он может говорить отвратительные вещи, а в следующий миг — проделывать вот такие штуки, от которых воздух стынет на сжатых зубах. Даже жаль, что одно неотделимо от другого.
Я ничего не контролирую. Не держу его так, чтобы задавать темп, — его это бесит. Кажется, он лучше меня знает, что мне нужно, и мы оба делаем вид, что не догадываемся об этом. Он хочет, чтобы я кричал, потому что я сам этого хочу. И я кричу. Руки-ноги, кажется, мне не принадлежат. Особенно ноги, с ними вечно что-то не так. И пульса слишком много, медленного и глухого, как эхо стучащего сердца. Я чувствую свой пульс на заднице. Я плыву. Он хмурится — между бровей глубокая складка, но покрасневшие губы спокойны. Вот уже и складки нет — то, что он высматривал в моем лице, ему понравилось.
— Что такого в моем лице?
Он убирает мне чёлку с мокрого лба, у него мягкие руки, но они не всегда такие. Эти различия я замечаю, подписываю и раскладываю по алфавиту. То, что происходит сейчас, я тоже запомню, как пример того, каким разным он может быть.
Он склоняется к моему уху и шепчет: — Что-то в твоем лице, как опознавательный знак. Как сигнал, чтобы я мог узнать тебя из толпы. Как будто так было задумано. Как будто ты ещё не родился, а уже должен был мне понравиться.