— Прошлые жизни? — спрашиваю я, поглаживая его за ухом, как кота.
— Если и так, то это единственное, что я запомнил.
Я на мгновение задумываюсь, прикидывая. Да я думал об этом раньше.
— А что, если в прошлой жизни мы были вместе, и я просил найти меня в этой?
— Тогда я сказал бы, что плохо справился. Искал слишком долго. — Он замолкает так, словно мысль его увлекла, а потом морщится. — Вот чёрт… Скажи, что это выдумка.
— Я не знаю…
— Теперь весь день буду об этом думать.
Я тоже. И о том, как он переворачивает меня на живот, чтобы трахнуть лениво и не торопясь. Я знаю, что медленный секс он не любит, а ещё ему, в отличие от меня, не нужно кончить, чтобы проснуться с утра. Кофе, зубная паста — да, но не секс. И у него не бывает стояка по утрам, это немного пугает — когда человек контролирует своё тело даже во сне. Почти не сомневаюсь, что он делает это для меня. Боже мой, какой романтический жест. Я сказал это вслух? Ну хватит хохотать.
Он вдавливает меня в кровать, меняя угол, показывая, что шутку оценил. И правда, нет ничего смешного в том, что он контролирует ещё и моё тело. Если б я писал книгу о сексе — Бога ради! — то эту главу назвал бы «анальным убийством». Описал бы несколько способов умерщвления с проникновением. Первый: проткнуть надоевшего бойфренда членом (см. схему). Возможно, кто-нибудь вооружится советом и создаст прецедент, а моё имя появится в конце каждого учебника по криминалистике.
— Я думаю о криминалистике, чтобы не кончить, — в отместку заявляю я.
Так-то. Я тоже кое-что могу.
— Со спины ты похож на Робби Уильямса.
— О, вот ублюдок!
На мою попытку вывернуться, он только смеётся, и мне приходится прикусить своё бешенство вместе с подушкой. Ну нет! Чёрта с два ему удалось меня задеть…
Блять, да какого хрена!
— Я тебя ненавижу.
— Нет, ты меня любишь, — отвечает он, слезая с меня.
— Эй, что за дела? Ты же не кончил? — мой возмущённый вопль не способен передать того охреневания, что я испытываю. Обиделся? Не хочет? Разлюбил? Заболел? От последнего варианта цепенею. Что блядь случилось?!
— Кто-то стучал в дверь, — говорит он.
***
Сейчас семь утра, он, должно быть, сходит с ума. Нет, сейчас семь утра и с ума схожу я, когда смотрю в кухонное окно.
— Живо! Одевайся! — рычу, влетая в спальню, и бросаюсь к шкафу. Все вещи с полки оказываются на полу, когда я дёргаю за первую попавшуюся шмотку, которая должна оказаться штанами. Он ловит их и футболку, в глазах — немой вопрос. Еще бы, обычно я прошу его раздеться.
— Там моя мать! За дверью!
«Ради бога, быстрее», — прошу я, кое-как натянув одежду, в дверь опять стучат. Майкрофт медлит и всё же не спеша надевает вещи, оказавшиеся моей серой тренировочной формой. Она и на мне-то висит, а на нём — подавно. Он всё ещё не торопится, просто стоит столбом, и за это я готов его убить. В панике, не знаю, куда себя деть.
Слава Богу, он отмирает. Проходит мимо меня и останавливается на пороге спальни, его лицо — с таким отправляются на войну… Господи.
— Можешь не выходить из комнаты, но не вздумай лезть в окно. И собери резинки.
Я судорожно бросаюсь делать, как он сказал, — то есть уничтожать следы того, что этот дом похож на траходром. Захлопываю дверь в спальню и слышу их голоса в коридоре. Я взрослый человек, я взрослый человек. Господи! Хоть бы не прибили друг друга!
Зная характер моей матери… Блять, что она вообще здесь забыла?! Внезапно меня пронзает мысль. Не пришла же она, чтобы…
— Мило. Так вот, где пропадает мой сын, — её голос за самой дверью. Обычно, когда она разговаривает со мной так, как сейчас с Майкрофтом, я понимаю, что пора уносить ноги, — притихнув, думаю я.
Моё сердце пытается меня убить, остальные части тела пытаются собираться на учебу, и я зачем-то сую в сумку будильник и журнал. Боже, Боже…
Мои уши как два локатора, но я не слышу ответа Майкрофта. Может быть, он вообще молчит. Я сам никогда не использовал этот трюк в разговорах с матерью. Происходящее похоже на ночной кошмар, и я зажмуриваюсь.
— А вы, значит… — не дождавшись ответа, она предпринимает новую попытку.
— Майкрофт.
— Жюстин. И где же мой сын, я так надеялась застать его здесь. Мы, видишь ли, редко видимся в последнее время. — О, этот тон.
Этим тоном она говорит с безмозглыми ординаторами, когда те косячат на операциях, доводя их до слёз. Я почти готов броситься на спасение Майкрофта.
— Он спит.
— С вами.
— Очевидно со мной, раз вы здесь, мадам.
— Как раз об этом я и хотела поговорить. Я всё думаю, что же я упустила, воспитывая его…
Выпроводи её, выпроводи её, выгони!.. Господи, Майрофт, почему ты вечно такой спокойный нихрена не к месту?!..
— Ничего, мадам, вы прекрасно его воспитали.
— Да уж, кому судить, если не тебе.
Презрение, с которым она бросает эту фразу, сочится под дверь. Я сижу на кровати, сжимаю сумку и думаю о том, что, возможно, заслужил всё это. И что она всегда надеялась, что её сын вырастет кем-то другим. Не мной. Она тем временем продолжает:
— Я представляла тебя другим. Думала, ты один из его бестолковых дружков, тех, кто занимаются непонятно чем. А чем, кстати, ты занимаешься? Вижу, ты прекрасно устроен. Что ж, и то верно, в наше время главное — правильно распорядиться родительскими капиталами, — слышу её смешок, хотя не припомню, чтобы она вообще когда-нибудь смеялась.
«Непонятно чем» — про себя отвечаю я. Он бы оценил юмор. Чёрт, как она может быть такой бестактной?
Отхожу к окну, поэтому не слышу, что они говорят. Смотрю вниз, на каменную кладку. Я, конечно, не собираюсь лезть в окно, было бы слишком просто — поднять створку и продолжить притворяться. Что меня здесь не было, что ей показалось, что это всё — глупая родительская подозрительность, что она двинулась. Но Майкрофт отрезал мне этот путь. Что ж, спасибо. Это действительно бодрит.
Я был таким смелым, трахаясь с ним, что даже забыл муки совести, если они вообще были. В любом случае, их было недостаточно. Слишком мало. Я почти не думал о том, что скажет моя мать, если узнает, и особо не заботился тем, чтобы это не произошло. Не переживал, что скажут друзья, — у меня появились новые. В общем и целом, я вел себя как мудак, и результат закономерен. Сейчас она расскажет всё Майкрофту. Сейчас она всё расскажет. Сейчас она устроит скандал, а потом хлопнет дверью, проорав, что я ей не сын. И Майкрофт выпнет меня вслед за ней.
Теперь, старина Грег, ты должен страдать, как страдают все гомики от Австралии до Аляски. Или быть, наконец, мужиком, не оставляя бедного Майкрофта отдуваться за себя.
Подхватив сумку, я иду к двери и нажимаю на ручку. Мать замолкает на полуслове, ну и лицо у неё. Похоже, ей неловко, а такое нечасто увидишь. Да и я впервые собираюсь отстаивать себя.
— В чём дело? — спрашиваю я. — Что ты здесь делаешь?
Никогда не говорю с ней в таком тоне. У неё всегда было слишком много власти в нашей семье, надо мной, я всегда это понимал. Это какие-то пережитки детства, от которых я забыл избавиться.
— Пришла познакомиться с твоим… другом. Было интересно, где ты пропадаешь. У меня к нему разговор, — чтоб мне провалиться, если это не издёвка.
— Он мне не «друг», как ты выражаешься, и тебе не надо было приходить сюда. Ты сказала, что не будешь к нам лезть.
— Я имею право знать, с кем встречается мой сын.
— Узнала. Теперь уходи.
Майкрофт вскидывает бровь, видимо, наши с матерью экивоки не ускользнули от его внимания, но как могло быть иначе.
Она выглядит удивлённой и злой. Я жду что-нибудь вроде «дома поговорим» — ей бы не хотелось терять лицо при Майкрофте. Я жду, что она выложит всё как на духу. На его месте я бы чувствовал себя лишним. В голову приходит мысль попросить его оставить нас наедине или вообще сбежать. Боже, в какой я жопе.
Смотрю на него и в ужасе понимаю, что ищу помощи. Чтобы он решил всё, а я в это время буду где-нибудь подальше. В Канаде, например.