Он произносит с улыбкой в голосе:
— Страх — ерунда. Всего лишь рефлекс. Докажи ему, что ты не животное, и он отступит.
— Как? — сглотнув, наконец подаю голос. Я животное. Животное.
— Ты можешь управлять своими мыслями. И своим временем. Не позволяй страху загнать себя больше чем в один угол. Ты не будешь метаться, если заставишь себя стоять спокойно.
— Я люблю тебя, — признаю я вдруг, почти не различая смысла его слов. Лишь понимая, что выход есть и он его знает.
— И я тебя люблю.
Я сжимаю его и понимаю, о чем он говорил: на эту секунду я забыл о страхе.
— У нас есть время до утра. До утра ничего не произойдет. Просто сосредоточься на моменте. Таких моментов будет тысяча. Миллион. Больше, чем ты можешь сосчитать.
Все остальное остается вне. Он целует меня в скулу, в щеку, в угол рта, в губы. Есть тысячи моментов, чтобы отложить свой страх на потом, тысячи акров, дюйм за дюймом отодвигая границу.
Я цепляюсь за рукава его рубашки, а потом он отодвигается и деловито заключает, смотря в стену перед нами.
Тоже смотрю.
— Сосредоточься на одном моменте. В нем нет страха. Только то, что ты чувствуешь. Твоя кожа. Твои губы. Твой язык. У тебя ещё есть время. С точки зрения логики, — говорит он, — жизнь всего лишь сочетание двух шансов: да и нет. Ты либо живёшь, либо умираешь. Что-то либо случится, либо нет. Два шанса — не так много, правда?
— Да, — соглашаюсь я, признавая его правоту. — С этим можно работать.
Он кивает, можно.
Я так люблю его губы. Он ничего не делает — просто целует меня. С ним я знаю, что значит страсть — это больше, чем поцелуи, и с ним это тоже было открытием. Он ближе, чем кто-либо когда-то был и будет, может делать со мной что угодно, а я — с ним. Он не медленнее и не быстрее, чем надо, не нежнее и не жестче, чем я того хочу. Мне не нужно думать, как его любить и с какой стороны к нему подъехать, потому что я всегда это знал. Хоть что-то я знал и умею.
И что ещё может меня волновать.
— Ты когда-нибудь боишься? — прижавшись к его лбу, на выдохе спрашиваю я.
— Всегда. Никогда. Человеком движет страх. Всю жизнь мы только и делаем, что игнорируем свои страхи, и тот, кто выигрывает в этом, получает всё. Или, может быть, ничего? Ты не особенный, не в этом смысле. Это природа человека, страх уже впрыснут в нашу кровь, ты ведь и сам это знаешь.
Майкрофт встает, подходит к окну и закрывает жалюзи. Затем задвигает шторы. Что он задумал? Тусклый свет пробивается из-за двери, но он захлопывает и её.
В кромешной тьме он садится рядом. Этому движению отдано всё мое внимание. Я дышу шумно и за дыханием его не слышу. Выследить чужое присутствие можно только по запаху — кедр, мускус, гарь, и по собственному возбуждению, когда тело чувствует его рядом, как магнит с одинаковым зарядом. Чем он ближе — тем ощутимее ком в паху.
— Это всё, что есть. Ты и я. Сколько угодно долго.
Я так люблю его. Я так люблю его. Я ТАК ЛЮБЛЮ ЕГО.
Теперь в моей грудине зудит другое чувство. Не страх, а волнение. Сердце ухает вниз.
Я думаю о его обещании. Я могу чувствовать это сколько угодно долго.
***
Он стягивает с меня шорты и футболку, а когда я пытаюсь нащупать пуговицы рубашки, пальцы хватают воздух. Отодвигается, а в следующий момент садится сверху, зажимая коленями и опрокидывая на кровать. Вдобавок ко всему, он явно умеет видеть в темноте. Может, научит меня и этому? Когда я подбираюсь к узлу его галстука, он останавливает мою руку.
— А-а.
— Думал, мы собираемся заняться сексом, — со смешком говорю я, чувствуя, как грубая ткань брюк царапает кожу. — Или тебе просто нравится сидеть на мне голом в одежде? Должен сказать, это довольно необычное ощущение.
— Заткнись. — Он смеясь тянет меня за волосы, потому что я предпринял вялую попытку взбрыкнуть.
— Я ни черта не вижу.
— Тебе и не нужно, — говорит он многозначительно, ведя пальцами по моей руке. Кожа тут же покрывается мурашками, и я с шумом выдыхаю. Ох, чёрт, чёрт, чёрт… Как, вашу мать, он это делает?
Мы целуемся, по ощущениям, очень долго, и я ловлю момент, чтобы снять с него эту долбаную рубашку. Он здесь со мной, я не вижу его, но чувствую исходящий от него жар, его руки, его на окончаниях своих пальцев, горячий запах испарины и прикосновения влажной кожи. Он горький и солёный на вкус. Нам обоим слишком жарко.
Он гладит моё лицо, ведет большим пальцем по горлу, до кадыка, на секунду останавливаясь на нём, и я сглатываю подступивший ком. Дальше — вниз к солнечному сплетению. Словно всё в комнате сосредоточилось под его пальцем. Это — то, что между нами. Так много. Очень мало. Что у него на уме? Он постукивает пальцем, ровно по середине, не спускаясь к сердцу — и считает вслух:
— Шесть, семь, девять…
Может быть, он досчитает и я узнаю.
В эти секунды можно решить, что он — плод моей фантазии.
— Восемь. Ты забыл.
— Это сердце пропустило удар.
Я подаюсь вперед и впиваюсь в его губы, сминая плечи. Я должен это запомнить.
Назавтра вино станет уксусом, но он обещал, и я послушно ведусь: впереди сколько угодно времени.
Его пальцы скользят по моим ногам, заставляя дрожать, по члену, выдавливая смазку; возможно ли, чтобы кто-либо на Земле был так близко к тебе, прикасался так откровенно. Запустить его к себе под кожу — вот что это значит. Я не просто согласен на это, я этого хочу. Верю ему, и делаю это зря, потому что знаю Майкрофта и знаю себя — он может уничтожить меня на счёт два, но всё же я по-детски верю, что он этого не сделает. Может, надеюсь, что всё же знаю его не настолько хорошо. Самое отчаянное воспоминание об этом я захочу забыть. Однажды я захочу забыть, что вообще когда-то любил его, знал его. Эта мысль будет жалить, как прошлое шпарит всех, кто не может совладать с настоящим. А настоящее без него — не хочу даже думать… Его руки на моей коже, обычно холодные, сейчас горят, переключая внимание на себя. Впереди много времени, впереди всё время мира от начала и до конца, которого не будет. И я уже не помню, кто из нас это сказал.
Когда кончаешь с чьим-то именем на губах, ты капитулируешь. Это унизительно. Я хочу пасть так низко, как только возможно. В полной темноте я вижу его очертания или мне лишь кажется, что он смотрит мне в лицо. Он вдруг остановился; руки замерли, но я едва ли могу поймать ход его мыслей. Он как звезда, которую можно увидеть, но до которой не долететь за всю жизнь. Он прижимается ко мне.
— Ты далеко от меня.
— Нет, я здесь, — в темноте в его голосе проще различить притворство, попытку скрыть раздражение за усталым тоном.
— Нет.
Как звезда, свет которой ещё не успел долететь.
Ему гораздо легче понять меня, совсем плёво, я как прочитанная книга, и можно лишь надеяться, что что-то во мне запало ему в душу, а лучше в голову. Имея дело с ним, куда дальновиднее иметь дело с его головой, но забраться к нему в душу, конечно, проще.
— Послушай, — говорит Майкрофт, и я никогда ещё не слышал так хорошо, все мои нервы гудят на концах, впитывая, вникая, слушая, — я знаю, люди не могут говорить друг другу всего. И я не говорю тебе всего. Это нормально. То есть… Я хочу сказать, я люблю тебя слишком сильно. Ты даже не понимаешь, что это значит… Я сам не понимаю. Ты не должен никуда уходить.
— Я не собираюсь.
— Ты ничего не знаешь, Грег.
— О чем?
— Обо всем. О жизни. О будущем. Для тебя все в тумане.
— А для тебя?
— Нет. Я никогда не меняюсь. Ты решишь, что это странно, но я чувствую, что повязан с тобой.
Я понятия не имею, о чем он говорит. Все, что я чувствую, — желание вцепиться в него и остаться так навсегда. И плевать, что это утопия двадцатилетнего идиота, чтобы обманывать себя. Я из тех типов, что разыгрывают е2-е4, не представляя, что будет дальше, а он из тех, кто видит и держит в уме всю доску. Но может, я продержусь дольше. Просто… дольше, чем я ожидаю, сколько бы это ни было — дольше. Новичок против профи, но я не хочу быть новичком. Не хочу ничему учиться. Просто быть с ним. Я вообще не могу думать о будущем без страха. Правильно он сказал — его не существует. Он всё подумает за меня.