— Я только хочу знать, что ты чувствуешь то же самое, — сглотнув, добавляет он. — Больше не хочу ошибаться. Не хочу гадать, было ли всё на самом деле. Ты можешь мне верить, понимаешь? Это никогда не изменится.
Вместо ответа я целую его.
Он сжимает мои губы и проходится по ним зубами. Реальность ощущается жёстко, когда вспыхивает секундная боль. И новая мысль пронзает меня:
— Завяжешь мне руки?
Он находит брошенный на кровать галстук, и шёлковая ткань стягивается вокруг моих подставленных запястий. Медленно заводит связанные руки за голову. Потом его язык касается шеи, но не он сам. Я не чувствую его, это бред, это глупость, но я борюсь с желанием сжать его в руках, это всё уже не так реально… Горячий язык ведет холодящую дорожку по шее, и я сглатываю, умоляя себя не паниковать. Я не возбужден, я скован ужасом. Пальцы, силясь сомкнуться, хватают воздух.
— Стой! — прошу я. — Подожди, Майк, я хочу, я не хочу так, я хочу чувствовать тебя, знать, что это ты!
Знать, что это ты, а не чья-то затаившаяся в темноте тень. И потом вспоминать его и знать, что это его прикосновения (…но почему я сомневаюсь, что кто-то еще на свете дотронется до меня так, узнает меня так). Возможно, это ошибка, которую можно совершить лишь однажды, но я точно уверен, что это моя самая правильная вещь. Что-то в нём заставляет верить ему. Я ему верю и вообще во всё верю, потому что знаю, что мы всё раскроили под себя, что и он, и я в этом участвовали оба.
Он поспешно расслабляет галстук, и я хватаюсь за него, как ненормальный. И дышу. Дышу. Это ты. Останься со мной.
— Это ты. Это ты.
Не могу представить, что было бы, если бы меня коснулся кто-то другой.
— Кто это был? — сухо спрашивает он.
Сглатываю.
— О чём ты?
Прикрыв глаза, считаю секунды, пока он не отвечает:
— Я не был первым, верно?
Я молчу так долго, что в какой-то момент тишины становится слишком много.
Я молчу, и мы занимаемся сексом — он на мне, спиной ко мне, как будто одной темноты, чтобы не видеть меня, недостаточно. Не в обиде, скорее съел свою обиду и от этого зол, а я пытаюсь исправить положение во всех смыслах и прижимаю его к матрасу.
— Когда ты узнал? — спрашиваю, запинаясь в словах, следом выдавая поток матов, выражая все, что о нем думаю. Обижен как раз я — ненавижу, когда он так делает, когда знает, что я вру, и притворяется, что поверил.
— Я не знал… догадывался.
Он напрягает задницу и выгибается так, что мне больно. Приходится обхватить его за шею локтем и трахать, прижимая к себе. Я шепчу ему на ухо всё, что думаю, о том, как он меня бесит, а его это заводит. Я говорю, что он меня достал — он рычит, что любит меня. Шлю его к чёрту — он шипит, что заберёт меня с собой.
— Рая… нет. Есть ад сверху… и снизу. Это… круг. Расскажи мне.
— Мой тренер. По стрельбе. Пятнадцать лет, дурь в голове. Я его провоцировал, не зна… Не знаю, чего хотел. Сказал, что не проболтаюсь. Зажал меня в раздевалке, оказался полным дерьмом.
Он бьёт меня по руке, чтобы я притормозил, так что нет нужды продолжать этот душещипательный рассказ. Я был придурком с играющими гормонами — вся история. Хотелось внимания, доказать себе, так ли хороша эта мордашка в зеркале. Считал себя взрослым, заработал урок и теперь-то понимаю, что иначе быть не могло.
— Почему не рассказал мне? — спрашивает он, крутя задом, как бесстыжая шлюха. Я беру его за плечи — ладони ложится как влитые — и ощущаю себя памятником, ногами приросшим к земле, стоящим в ней так крепко, как только могу, в этом моменте, под контролем. И начинаю двигаться.
— Потому что это ерунда.
Я никому не сказал — ни матери, ни тем более полиции. Ни словечка не проронил. Я был посредственным атлетом, которого и на соревнования-то брали в довесок, а стал — лучшим только потому, что умел молчать. Совесть тоже молчала, ведь я, по сути, ничего и не делал. Мысли Майкрофта способны пробить череп кому угодно, он-то обо всем догадался, стонет подо мной, сжимая член, как будто кого-то это обманет. Идеальный секс. Идеальная жизнь. Идеальный момент.
Идеальный оргазм.
========== Let Me Be Your Armor ==========
— Майкрофт, всё нормально? Ты лежишь так уже десять минут.
Грег отходит от окна, впустив немного света, и тень его руки скользит по подушке.
— Знаю. Не могу… похоже, моё тело не может справиться с таким количеством эндорфинов.
— Ты сегодня в ударе.
— Ты тоже. По-моему, меня парализовало.
— Да ты вроде не шутишь. — Грег переворачивает меня за плечо и встряхивает, и тех немногих сил, что остались, хватает только на невнятный смешок. Он улыбается своей обалдевшей улыбкой.
А я:
— Вижу свет, — хотя никакого света я не вижу, протягивая руку к его лицу и хватая за щеку. — Интересно, сколько пластилина нужно, чтобы вылепить ещё одного тебя?
— О, Господи. Еще и бредишь вдобавок.
— Меня заело.
— Точно бредишь.
— Меня заело на тебе, Грегори. Гре-го-ри, — его имя вязкое, как тянучка, приторное, и мой язык, кажется, только что завязался в узел. — Ты дурно на меня влияешь. Из-за тебя мои мозги превращаются в мармелад. Я не шучу, в последнее время происходит что-то странное. Словно я тупею рядом с тобой.
— Хочешь сказать, опускаешься до моего уровня? Или это я засираю тебе голову, мешаю думать или что? Не то чтобы я обижался, — добавляет он, — но если из-за меня ты забываешь, сколько будет шестью семь, как честный человек я обязан подарить тебе калькулятор.
— Я только хотел сказать, что счастье и разум — взаимоисключающие понятия. Мне бы найти золотую середину, Грег, как? Ты должен делать меня сильнее, умнее — а не слабее и, конечно, добрее и глупее, как сейчас, например, — устало объясняю я.
Конечно, я знаю, что он всегда сможет меня защитить, но, чёрт, я не про это! Мне должен остаться я, я! Я не хочу быть ни половиной себя, ни четвертью, это я уже проходил! Да, сила это всегда слабость, но не до такой степени, что земля плывет и перестаешь мыслить трезво. Не хочу такого для себя, он такого тоже не хочет, хотя и смог бы, наверное, принять меня любым… Но я… больше не хочу быть любым, я уже знаю, точно знаю, кто я.
— Ты хочешь быть лучше для меня, — лениво говорит он, — это другое. Я тоже хочу. Не в том дело, что ты можешь быть счастлив только не думая, а в том, что никогда не будешь счастлив, если не сможешь мыслить трезво. А если будешь мыслить трезво — то никогда не додумаешься до счастья. Блаблабла, — он запинается в этой тарабарщине и смеётся. — Забудь про него, про счастье, и я переживу, если ты будешь со мной грубее, чем мне того хочется. И если мы не будем счастливы, тоже переживу. Ты не хочешь меня обижать — это здорово, но, поверь, единственный вариант, когда я буду не в обиде, если ты будешь самим собой, даже если ты будешь в полной заднице и в этом окажется твоя норма. Ты пытаешься этим управлять… забей. Если ты будешь собой, и я буду собой, и мы не будем стараться — мы всегда будем просто ты и я, как в самом начале. — Он вопросительно выгибает бровь. — Лично меня это устраивает.
— Просто остаться там? — не хочу признаваться, но звучит это ужасно, как признание в собственном бессилии… непонятно, собственно, перед чем. Мир бросает мне вызов, а я лежу в постели — нет, я в том обоссанном сортире, нагнутый над раковиной, блюю, отмечая Рождение Большого Чувства. Я должен что-то делать, вот сейчас, прямо сейчас, а я — я рассматриваю непереваренный ужин и чувствую себя прекрасно-заинтересованно с этим парнем под боком.
Я другие истории слышал.
— А почему нет? Просто остаться там. Нам некуда идти, чтобы придумывать себе рубежи и стараться им соответствовать. Все придумали до нас, понимаешь ты, нас с тобой поделили на отрезки и заранее сказали, что делать. Сегодня ты даришь мне цветы, завтра женимся, а после завтра — родим семерых, но ты хитрее. Я думаю, ты хитрее их всех и в этом дело. Мы не поженимся и даже собаку не заведем. Ты всех обдурил, Майкрофт. И, знаешь что, — я это обожаю.
***
И знаешь, что? Я вообще-то тоже.