***
Оглядываясь назад, я думаю, что, может быть, чувство времени мне в кои-то веки не изменило — я тогда хотел остаться в этом моменте и до сих пор тянусь к невидимому рубильнику, чтобы замереть там, вот так, раскинутым на кровати.
Вот так, обними меня покрепче, и пусть лавина сойдет, пусть нас занесёт песком, пусть… А я мог бы, фигурально выражаясь, побыть подставкой, или пьедесталом, или камнем, согретым тысячелетним мхом на подушке из раздавленной травы и бледно-жёлтых ростков новой жизни. Я, фигурально выражаясь, мог бы стоять руки-вверх, держа небо, и не морщиться от клюющих птиц и падающих звезд. Мироздание, всё, на чем оно зиждется, все эти штучки — египетские фараоны, порох и нюрнбергский трибунал, — в сравнении со мной были бы незатейливыми мотивами летних хит-парадов. Ты в очередной раз спросил бы, ну что я за человек, и больше ничего не сказал. Не скажу. Я всегда потешался над своей верой в людей, и кто бы знал, что этот мой недостаток, с которым я давно смирился, который, как бетонная плита, давал мне стоять ровно, даст трещину в самый неподходящий момент.
***
Люди как с цепи срываются в конце каждого века. И почему бы нам это расхлёбывать? Я как стоп-кран в поезде метро, а Джим — как кнопка вызова машиниста. Он всё шутит, и как только выходит, что я смеюсь вместе с ним.
— Следующая станция Бонд-стрит. Ребятки, не создаем заторов, высаживаемся по команде, а то папа будет ругаться.
Он отпускает кнопку рации и динамик, бодро шипя, стрекочет «Окто, Галл, вас понял. Ждать команды. Подтвер…»
Джим нетерпеливо перебивает:
— 999, подтверждаю.
Я молчу, что он, как обычно, пренебрегает всеми инструкциями. Как обычно, он выглядит расслабленным — что ж, может, это ему помогает.
Ребятки в запаркованном поодаль фургоне — наша обычная команда техпомощи на случай, если что-то пойдет не по плану и понадобятся лишние руки. По плану мы собрались перехватить контейнер роттердамской «Квинт эст», накануне прибывший из Голландии, а пока стоящий на передержке в ожидании передачи новым хозяевам. Если верить информатору, времени у нас совсем мало — час, не больше, пока не начались последние приготовления перед отправкой и на складе минимум охраны.
— Почему бы просто не пустить газ, — интересуется Джим, расправляя план здания. — Первый этаж целиком отпущен под склад, два входа здесь и здесь. Южный заблокирован нами. Лестница на второй… и вот ещё — грузовые лифты. На втором… Ты меня слушаешь? Почему не пустить газ?
Я смотрю на схему, пытаясь сфотографировать её в памяти и не обращать внимания на его глупости.
— М, может сразу из пушек пальнём?
— Ну, ты же у нас аналитик.
— О, хоть с этим ты не собираешься спорить.
— Всё? — нетерпеливо спрашивает он, но я медлю начинать.
— Нет, ещё кое-что, — говорю я нерешительно, и он останавливается с рукой на руле, готовый вылезти из машины, и откидывается обратно на сиденье. Бешу его, по лицу видно. Я не хочу — понимаю я. Не хочу, я тяну время, я больше не хочу ни с чем разбираться, не хочу собирать себя по частям и готовить себя к грязной работе. — Почему они зовут меня Окто?
— Почему что? Честное слово, Майк, нашел время. Ладно. Почему Окто, серьёзно? Это не я придумал, — он как будто оправдывается.
— Нет, ясно, почему ты Галл, — не обращая внимания, как зачарованный продолжаю мысль. Для человека, проведшего детство у бабки в Эдинбурге, в чью речь как зов предков нет-нет да вплетается шотландский акцент, имя даже чересчур маркое. — Но Окто не осьминог, я только сейчас понял…
Происхождение позывных не раскрывают, и откуда они берутся, никто особо не интересуется, проявлять лишний интерес, так уж заведено, у нас не принято — мне мой всегда казался если не подходящим, то очевидным. Восемь щупалец, по одному тут и там, зарин, иприт, паралитические газы, но я не раз улавливал иронию в том, как произносят это имя, особенно когда оно звучит из уст моего прямого начальника Адамса.
Джим фыркает, почти открыто насмехается надо мной.
— Осьминог? Не думаю, что осьминог здесь при чём. Окто — Октавиан Август, наследник Цезаря, первый император Рима. Ну, ты же ни перед чем не остановишься, — на мой раздраженный, недоумевающий вид объясняет он.
Я тут же чувствую захлёстывающую меня волну бешенства, так, словно я бык, которого провоцируют, и, натянув маску, выхожу из машины. Джим быстро выходит следом. Здесь так темно, что в прорезях не видно его глаз.
— Я иду вперёд, — говорит он и кивает на дорогу, ведущую за склад, — ты зайдешь сзади.
Мы так и договаривались и час, и полчаса назад, но сегодня меня одолевают раздражающие предчувствия, которые я не могу игнорировать. Джим даже сказал, что я стал чересчур осторожен, но, держу пари, он имел в виду «параноик».
— Нет, не отходи от меня, — почти произношу я, но на нас микрофоны, через которые слышно не только нам обоим, но и в фургоне, и нужно действовать по плану. — Идёт. Только посмотрим, — говорю я уже вслух.
Мы разделяемся; он бежит до стены и теряется из виду, когда я, не сбавляя шага, захожу за угол южного торца здания. Здесь когда-то был вход, но сейчас он замурован шлакоблоками. Я, конечно, стараюсь не наделать шума, но это не нужно: снаружи, пока огибаю склад, чтобы встретиться с Джимом, совершенно пусто, и только под раскрошенной бетонной плитой меж кусков арматуры пробивается тусклый свет. Всё выходит куда элементарнее, чем можно представить, склад они выбрали случайный, плохо оборудованный, но и правда незаметный.
— Здесь вообще нет охраны, — очень тихо докладывает Джим, выглянув за угол в сторону главных ворот. — 999, северный сектор — свободен. Восточный, — он делает паузу, — свободен.
Наушник молчит, но они там всё слышат и ждут моего сигнала.
— Окто, как обстановка?
— Юг, Запад — чисто, — коротко отвечаю я, а потом добавляю «не рыпайтесь», только чтобы позлить сидящих в фургоне и спустить пар. Мы с Джимми как хороший и злой полицейский.
Я уже понял, что нас никто не встречает, он, впрочем, тоже — делает мне знаки, и я, взглянув на мерцающий фонарь у главного входа и лишний раз удостоверившись в отсутствии камер, остаюсь в тени.
Один, два, три пальца — и вот мы оба у стальной двери возле подъёмных ворот.
Он заводит руку под пиджак и кивает. Я долблю в дверь.
— Открывайте!
С другой стороны раздаются едва слышные шаги и глухой голос без особо интереса интересуется «кого принесло».
— О, твою ж мать, — паясничаю я, изображая самый ублюдочный кокни, — это Джон, доходяга Джонни, твою налево, чувак, открывай эту уёбищную дверь, у меня коробки…
Слышен лязг засова.
— Сказал бы сразу, — доносится из-за открывающейся двери.
— Да ты мне весь мозг выеб, — парирую я своим голосом; чувак не успевает ничего сделать: Джим выставляет ногу, и тот падает навзничь с пулей между глаз.
Мы вваливаемся на склад, и я успеваю подстрелить ещё одного, пока другие врубаются, в чём дело, и вскакивают с ящиков, вскинув пушки.
— Ой, ой, — сетую я, мы так и стоим двое натрое, друг напротив друга со стволами наизготове. За тем исключением, что у Джима по вальтеру в каждой руке. Он у нас это — амбидекстр. — Положите пушки, пойдёте домой.
— Кто ж тебе поверит, — отвечает один из них, очевидно главный. Даже обидно такому недоверию, я ведь пришел к ним инкогнито, что почти равноценно добрым намерениям.
Внезапно за фургоном раздается копошение — и мы с Джимом ныряем на пол. Он палит без разбора. Раздается пронзительный крик, у нас в наушниках 999 исходит на говно; я оглядываюсь, лёжа держа на мушке выползшего откуда-то из-под фургона парня с перемазанным мазутом и охуевшим от страха таблом; двоих Галл прикончил, ещё одного — ранил в бедро.
— Окто, что у вас? — орет наушник, который я тут же сдираю вместе со всеми проводами, но Джим, кажется, уже сказал, что все нормально.
— Ты, — говорю я чумазому, кивнув стволом, — выходи на свет и присоединяйся к своему другу. Живо!
Удостоверившись, что Джеймс взял на мушку и его, я могу встать и подойти к фуре. Створка контейнера приоткрыта, и можно видеть, что тот доверху забит коробками. Запах ни за что не даст ошибиться по части того, что в них, но я проверяю сам.