— Целы?
— Да, спасибо. — Стерев пот со лба, улыбается он. — Ну вы, ребята, даёте шмалить из пушек.
— Извините.
— Я не знал, что это подстава. Что будете делать с этим?
— Заберем с собой, что же ещё, — отвечает Джим.
Голландец трепыхается, пытаясь развязать сцепленные пластиковым браслетом руки и сильнее сжать рану, как будто это возможно. Джим смотрит удивлённо, как будто совсем про него забыл.
— Но для начала поговорим с ним сами. Врать не хорошо, тебя не учили? — заворачивая рукава, спрашиваю я. — Уж если ты меня знаешь, до тебя непременно доходили слухи.
Краем глаза замечаю, как информатор смущённо отворачивается, словно извиняясь за то, что видит происходящее.
— Не дёргайся, — пнув бедолагу носком ботинка, Джеймс делает неуловимое движение и взмахивает рукой, раскрывая полицейскую дубинку. — Сейчас я буду тебя бить, а мой коллега станет задавать вопросы. От того, насколько ему понравятся ответы, зависит, как быстро я устану. А я такооой неутомимый, — он играет дубинкой, не удерживаясь от бахвальства.
Ох и любит он припугнуть, удивляюсь только, что на это кто-то ведется. Хотя, может, я предвзят, да маска делает свое дело.
— Стой! — Тулип тяжело дышит, еле проговаривая слова. — Стой! Я всё скажу, сейчас, не надо! Спрашивай!
— Кто у вас главный?
Тулипа этот, казалось бы, простой вопрос вводит в замешательство.
— Я… я не знаю. — Он облизывает пересохшие губы и зашуганно смотрит на Джима, очень художественно изображающего замах клюшкой. — Не знаю, правда. Я всего лишь сошка, шестёрка…
— Что скажете, может он знать? — спрашиваю я у информатора, но тот, похоже погружен в другие думы. Наверное, гадает, как с ним поступит контора.
— Что? А… Нет, нет, вряд ли. Мы… они выполняли приказы вслепую. — Он закусывает губу.
Джим прицокивает и качает головой. Но стоит ему нацелиться на сочащуюся кровью рану и замахнуться, Тулип орёт:
— Я скажу! Я вспомнил… Я не знаю, кто он… Стойте, подождите! Его никто видел, но я знаю, что он подписывается А. — его все так и зовут. С ним не общаются напрямую, говорю же! Он держит всё — наркотики, девок, нелегалов. Зря не рискует, не ему рисоваться перед вами, ангелами. Большой человек. Даже если нас всех повяжут, он выйдет сухим.
— Шишка?
— А ты сам как считаешь, почему вы, псы, всегда на шаг позади?
— А он прав. Паскудно признавать, но прав. У этого мудилы в доме всё работает, как часы.
— Не думаю, что ему известно что-то ещё, — говорит информатор, — он и вот этот, — он показывает на лежащий лицом вверх труп, — здесь старшие, но всё равно мелкая рыба. — Что будете с ним делать? — снова спрашивает он как-то неловко, но я, кажется, понимаю ход его мыслей: Тулип знает слишком много, чтобы расхаживать по земле, пусть и не на свободе.
Самого Тулипа, судя по выпученным глазам и бегающему взгляду, интересует тот же вопрос.
Нам придется здесь и сейчас хладнокровно расправиться с ним, а это немного другое, чем «шмалить из пушек». И все здесь понимают, к чему всё идет. Все — Тулип в том числе. И те, кто висят на проводе Джима, в фургоне, знают тоже.
— Вы — уходите, — я обращаюсь уже к информатору и тихо, чтобы не было слышно в микрофон Джима, добавляю: надеюсь, вы понимаете, что всё только между нами, — и я стараюсь говорить без угрозы; он кивает.
— 999, — говорит Джим, отходя в сторону, — можете заходить, у нас четыре трупа и один раненый.
Он идет к выходу, чтобы встретить их, и я за ним, но, развернувшись, тут же возвращаюсь назад, всаживая в Тулипа две пули из своего пистолета.
— Что ты?! — восклицает Джим.
— Что должен, — спокойно отвечаю я. — Беспокоюсь о нашей безопасности, конечно, если ты не хочешь вздрагивать каждый раз, подходя к дому. Мне теперь надо думать, как всё исправить.
Я не могу просто всё бросить. Так не делается. На мне ответственность, и, в конце концов, он сам как напарник от меня неотделим. И если я всплыл на поверхности, то и он тоже. Я должен думать чуть быстрее и что-то решать, мне жаль, но между чем угодно на свете и собой я выберу себя.
Он смотрит на труп.
— Стены могут слышать.
— Значит, это немые стены и, если понадобится, мертвые стены, дорогой Галл, — издевательски произношу я.
Он кривит губы, но ничего не говорит, потому что я прав.
В дверь вваливаются парни в масках, большинство из них бросаются к фургону, но самый главный подходит к нам, и я узнаю его по голосу, хоть и искажённому передатчиком, но узнаю.
— Вы всё слышали, — выходит без прелюдий и грубее, чем нужно.
— Я ничего не слышал, — обескураженно отвечает маска.
— Хорошо бы, — парирую я, — чтобы так и было в дальнейшем. В рапорте укажете «сопротивление при аресте». С остальным разберусь я. Это понятно?
Он медлит и нехотя отвечает:
— Так точно.
Раздражённый, Джим идёт следом. Я только надеюсь, что и правда всё уладил, хотя как уладить то, что я запорол всю операцию. Полтора года, потраченных на раскрытие этой криминальной сети, попавшей в высший свет как спора, а теперь разросшейся грибницы, в сырости и плесени поедающей всё вокруг. Никогда ещё моя работа не казалась мне такой бесполезной, ни к чему не ведущей, бестолковой. Я ещё не был так близок к провалу, как сейчас. Могу ли я решить всё на свете, разобраться во всем на свете?
Конечно нет.
========== Out Of Control ==========
Порой складывается впечатление, что Тейлор мы усыновили.
Боже, я сейчас ей вломлю.
— Тейлор, — ударив по тормозам, оборачиваюсь, застав её подбородок в пленительной близости от переднего сидения.
А какой бы вышел краш-тест.
— Твою мать, Майк, спятил?!
— Слушай меня сюда, Тейлор. Запоминай! Ты никогда не должна лезть к людям с такими вопросами, ясно тебе? Никогда, понимаешь?
***
Бежевый, розовый, палевый, охра.
Бежевый, розовый, палевый, охра.
Вот что нужно носить в следующем сезоне.
Бархатные брючки.
— Бежевый, розовый, палевый, охра, — повторяет Грег, заламывая разворот глянца, на котором, следуя подписи, Тейлор из IMG демонстрирует все преимущества бархатных брючек Шанель в суровых условиях западно-африканского климата. Если попадёшь в пустыню, как она, и вокруг не будет ничего, кроме рыжего песка и синего неба над растрёпанными волосами, — носи Шанель. Мысль о том, что тебя найдут красиво заметённой в брюках за три тысячи фунтов, скрасит даже самую мучительную и медленную смерть от жажды. — Начинаю врубаться. Майкрофт, помнишь мою футболку цвета менструальной крови? Так вот, дружок, это — охра.
— Тут главное встать так, чтобы привлечь внимание к одежде. Короче, ноги скрестить там или руки, но главное — что-то одно, а то перебор, — говорит Тейлор, чертя ногтем по странице. — Ну так что скажешь?
— Странно, что тебя интересует моё мнение. Ни черта в этом не смыслю.
Она кривит губы и вырывает журнал. «Да нет, вроде красиво, да точно тебе говорю», — спохватывается Грег. Она суёт журнал мне под нос, тренируя на мне агрессивно-фурический взгляд для следующей фотосессии. Глаза у нее красивые, светло-голубые, с ярко-белыми белками. И кожа хорошая. На фотографиях всего этого не видно. Другой человек, палящее солнце, пар от песка. Ничего не высматривающий взгляд.
Я думаю о фараонах, чумазых воришках и изъеденных потом тряпках. А ещё о том, как здорово, что мои друзья носят Шанель и игнорируют естественный свет.
— Будешь молчать или, может, хоть что-то скажешь?
— Хорошая работа.
— Хорошая работа? — прищурившись, подозрительно переспрашивает она. — И что, всё? Что это вообще значит? Хорошая работа кого, фотографа? Осветителя? Пустыни?
— Да, забыл предупредить: Майкрофт не умеет делать комплименты, — тянет Грег, — так что смело принимай это на свой счет и умножай на десять; я, например, так и поступаю. В любой непонятной ситуации думай, что он потрясён настолько, что не может подобрать слов. Серьёзно, Тейлор, классные фотки.
— Ну хватит, — не выдерживаю я, — вы собираетесь куда-то ехать или так и будете капать на мозги? Грег, твою мать, какого хрена ты развалился? Поднимай задницу!