— Ты знаешь, что ты задница?
Когда он поднимается на ноги, я обнимаю его за шею и целую, поскорее уводя ко входу в павильон, откуда глухие раскаты басов звучат призывно и своевременно. Лето. Ночь. До смерти моё время.
— Очень великодушно, — комментирует Грег, а какой-то наглец свистит нам вслед.
***
Танцовщицы, вдетые в цветные обручи, как в кольца Сатурна, выглядят так, словно собрались улететь в космос прямо со сцены, и мне хочется отправиться вместе с ними. Они танцуют в последний раз в жизни в неоновых лучах зашедшего солнца, под звездами софитов, в свечении люминесцентных ламп — прожигаемые взглядами; ласкаемые взглядами по касательной, глядящие призывно, глядящие в никуда.
Смотрящие вглубь себя в поисках зацепки, чтобы не видеть тебя, чтобы ни за что не запомнить тебя.
Не взять тебя с собой.
Иллюзия — бесконечна.
Грег в белом жилете существует отдельно от темноты, как на засвеченном рентгеновском снимке; у мальчика из обслуги на шею намотан питон, вашу мать, питон, — и натёртый до зеркала поднос на миг отражает лицо Грега, когда он делает заказ. Себя я вижу тоже. Блеснув странным взглядом, официант поправляет питона белой перчаткой и уходит. Потом оборачивается снова, и я отвожу взгляд, стараясь тут же его забыть.
О, Боже! Тейлор залезла на колонку вместо танцовщицы, а ведь мы ещё даже не начинали. Как она умудряется творить херню на трезвую голову?
Грег целует меня, обняв за шею. Не то чтобы я был против, но и не в восторге от того, что он делает это у всех на виду в собственническом настроении. Он движется в ритм музыке, качая бедрами под «I love to hate you» Erasure, хотя я не танцую; и подаётся вперед, стоит моим пальцам сомкнуться на его заднице.
— Прекрати заигрывать с официантом, — цедит мне в ухо, а слышно даже сквозь музыку: не просьба — настоятельная рекомендация.
Потом его руки соскальзывают, и сам он, сделав ручкой, исчезает среди знакомых и уже я ощущаю укол если не ревности, то чувствительный пинок по самолюбию. За секунду я могу накрутить себя от «не отходи от меня» до «с самого начала стоило запереть его дома», и уже сам издеваюсь над собой. Придурок.
Серьёзно, едва ли на свете живёт другой такой кусок дерьма. Я люблю музыку и люблю любовь, что ещё мне следует знать? Мальчик принесёт выпить, и я уже расслабился, готовясь преобразиться на глазах.
Грег улыбается, перехватив мой взгляд из-за чьей-то спины, и я, качаясь под музыку, жестом зову его обратно, а сам осматриваюсь, выглядывая над головами официанта с питоном, готовясь распихивать локтями всех, кто посмеет встать на пути между мной и водкой. «ПОЧЕМУ. ТЫ. ТАКОЙ. СЕРЬЁЗНЫЙ?» — голос Стейси раздаётся позади как раз вовремя, в самый раз. Но какие люди…
Это Фрэнсис оборачивается, убирает волосы с глаз; для меня он — часть декорации, и, как от настырного лазера, грозящего сжечь сетчатку, я ухожу в тень. Стейси говорит «привет», пихая мне в рот бокал с Космо — стекло стучит по зубам, водка жжёт язык.
— Мы с Лиззи вас заждались! Вон наш столик! — кричит она. На экранах патлатый E-type, в ушах его забитый басами голос. Она — как Барбарелла в красной обёртке, я кручу её за обсыпанные фольгой плечи, смотрю на обсыпанную фольгой спину и лоснящееся лицо, возвращающееся ко мне с новым выражением.
— Круто выглядишь!
— Подожди-ка, — отпрянув, грубо говорит подруга, и я оборачиваюсь ей вслед, чтобы понять, куда её понесло. Быстро, до меня доходит.
Фрэнсис, как последнее пристанище наивности, отвлекается от приятелей и встречает её, открыв тылы.
— Ой, нет, — это подошедший Грег, раскрыв глаза, по привычке берёт на себя смелость озвучить очевидные вещи.
Всё происходит так, что мы не слышим их ссоры, а застаем тот момент, когда — один. два. три. — четыре шага пятидюймовых каблуков оканчиваются беззвучной пощёчиной.
— Нет, стой!
Фрэнсис, схватившись за щеку, замахивается, но я успеваю влететь между ними, отхватив удар, от которого мой нос никогда не будет прежним.
Слишком быстро даже для меня. Я бью его, не целясь в мигающем свете и не защищаясь, и не успокаиваюсь даже от вида крови, только когда Грег возникает между нами и отталкивает меня, я только тогда, и то смутно, понимаю, что происходит — и хватаюсь за голову.
Он протягивает Фрэнсису руку, но тот так и остаётся на полу, под взглядами расступившихся вокруг него, тяжело дыша окровавленным ртом и смотря на меня во все глаза.
Меня заполняет это лёгкое чувство, словно всё и всех видишь впервые. Где-то на задворках сознания понимаю, что у меня шок, и пытаюсь заставить себя отвернуться; но просто не знаю, как пошевелиться, только чувствую, как подмышками стекает пот, холод которого прошибает меня насквозь.
We are forever lovers
(Мы навсегда любовники)
I just canʼt take anymore
(Я больше не могу)
Где-то Джим называет мое имя; поворачивает к себе, но я не понимаю и слова из того, что он говорит, только позволяю утащить себя, орать на меня, глазеть на меня, пока по зубам не ударяет стекло и водка не жжёт язык и алкогольный штопор не вкручивает в голову мысли и те не оглушают, перекрикивая друг друга вместе со Стейси и Тейлор.
***
Грег с силой захлопывает дверцу; мы сидим в моём джипе: на заднем Тейлор обнимает рыдающую Стейси. Кто-то швырнул в лобовое банку с пивом. Капли медленно собираются и растекаются по стеклу, я включаю дождевики и дворники, чтобы хоть как-то заполнить тишину, которую уже заполнили её рыдания. В зеркале заднего вида отражается угрюмое лицо Джеймса: он смотрит в окно, задумчиво прикрыв рот рукой.
— Ради Бога, заткнись! — не выдерживает Грег, но вздрагиваю я, не в силах даже обернуться к нему. — Только твоих истерик не хватало!
— Полегче, — невыразительно прерывает Джим, после чего она, подавившись слезами, начинает рыдать с удвоенной силой.
— Извини, — невнятно тянет она, — извини меня, извини! Я не знала, что так получится, Маайк, мне так жаль!..
Если кто и должен рыдать, так это я. Единственная мысль в моей голове — я официально переступил черту. После этого уже ничего нет. После этого — уже ничего нет. Весь вспотевший от ужаса, я только и способен смотреть вперёд себя невидящим взглядом, подбирая идущую носом кровь, из последних сил убеждая: ничего не случилось, ничего, всё в прошлом.
Всё случилось в прошлом; нечего менять.
Я просто не могу поверить в происходящее. Как мы докатились до этого? Всё, что у нас было, выброшено кишками наружу на радость всем; всё, что у нас было, не могло закончиться так нелепо. В конце концов всё, что я так любил, отсырело и сгнило.
Кого отражает зеркало? Это не могу быть я, это не я! Я так любил его, у меня было столько надежд!
— Пусть плачет, — говорю я вдруг, — ей же так жалко себя, правда, Стейс? В какую же передрягу ты попала.
Конечно, не меня ей жалко, а себя — того, чего между нами уже никогда не будет. Она знает, что переступила ту же черту. Есть вещи, которых не прощают.
Она открывает дверь и почти вываливается наружу. Её долго тошнит на землю; Тейлор безуспешно порывается держать волосы.
— Вот дерьмо, — бормочет она. — Чёрт.
Джим выходит из машины и, подъехав на своем Бентли, запихивает Стейси на заднее сидение: та вырывается и успевает приложить его по лицу.
— Майк, я… Поеду с ними, — говорит Тейлор и, хлопнув меня по плечу, пересаживается в их автомобиль.
— Вот и славно, — саркастично замечает Грег. — Хорошая девочка.
Он всё-таки понимает.
За всё это время я так и не взглянул на него, опасаясь того, что увижу. Хотя хуже уже не будет. Я и думать не мог, что может быть так плохо.
Почему, почему всё обязательно должно закончиться? Почему у всего есть срок годности? Всё тухнет, скисает, объятия разжимаются, и после всего остаются пыль, и песок, и пепел, забивающиеся в складки лица сожалениями, сожалениями, сожалениями. Все обещания летят в мусор, все слова смывает в трубу, поцелуи горят на изнанке черепа, грязные, мучительные воспоминания о прикосновениях — всё, что остаётся, и даже они уходят на задний план, затухают. Всех, кого уже нет, нужно выжечь из памяти, пока в их останках не завелись черви и плесень, как случилось с нами. Я никогда не думал, что мы закончим на помойке, что с нами случится то же, что и со всеми. Мы разлагаемся, как разлагается всё живое.