Минут через десять посудина уткнулась во что-то мягкое, отпружинила, тряска прекратилась и Василь в полной мере ощутил, сколь сильно отяготила его планета.
– Впрочем, – он покосился на датчики, – только половина земного. Охо-хо. Отвык по земельке ходить, ох, отвык.
Всезнайка компьютер утверждал, что воздухом, если осторожно, то можно и дышать. Углекислоты вдвое больше от нормы, а в остальном полный порядок. Ни паразитов, ни вирусов, ни бактерий, ни какой другой вредной бяки.
– Ага, как же, так я тебе и поверил, – пробурчал Василь, вставляя патрубок легкого шлема в нагрудный генератор кислорода. – Сейчас нет, а потом, когда поздно станет, возьмет, да появятся. Вон, как с планетой с этой. То не было, а то р-раз!..
С этими словами он потянул рукоятку входного шлюза. Громко и коротко зашипело, а следом нутро капсулы залил обеззараживающий туман, что потихоньку выветрился из растворенного люка. Вслед за туманом и Василь выбрался в новый мир.
Белое какое-то стеклянное небо встретило его первым. Затем поприветствовало местное солнце – маленькое и по чудному голубое. Василь уселся на край обожженного челнока, осмотрелся. Сине-зеленый океан не волновался, только пернатая рябь мельчила по водной глади. Она убегала вдаль насколько хватало взгляда, седела у горизонта и постепенно становилась небом. Тем резче выделялся лес в этом молочном безбрежии, высившийся чуть вдалеке малахитовой стеной.
Пока челнок-лодка греб к берегу, Василь в бинокль разглядывал лес и беспокоился все сильней. Там, где положено быть почве, затягивались в хитрые узлы корешки. Плотно сплетенные надводные части темновато блестели на солнце и, верно, были пропитаны водой. Частые стволы деревьев вырастали прямо из этой корневой подушки. Все как один худые и голые. И лишь их раскидистые кроны сливались на высоте десяти-пятнадцати метров в густой шатер.
Лодка стукнулась о берег и Василь вздрогнул, точно проснулся. Он суетливо проверил гусеничную тележку на культях, хотя проверял уже раз пять, взял в зубы шварт и на руках подошел к носу лодки. Управившись с узлом, он вскарабкался по мокрым, будто пропитанными водой кореньям и вошел в лес.
Внутри была необычайная для леса тишина. Даже гусеничный ход его тележки заглушал ворсистый подстил. Земля или, вернее – коренья, поодаль от берега выравнивались в шерстяное одеяло. Чистое-чистое. Ни тебе упавшей веточки или листочка, ни кустика, ли травинки… Ничего кроме сплошного бурого покрывала и деревьев. Кроны последних, кстати, складывались из больших ромбовидных листьев, повернутых к солнцу.
До поздних сумерек Василь рассекал по лесу в поисках еды, но так ничего не нашел. С некоторых деревьев свисали странные, закрученные в улитку плоды. Портативным анализатором почвы он сбил два плода, один из которых тут же расколол. Внутри оказалась чистая, прозрачная вода, но Василь не стал испытывать судьбу и приберег находку на потом, чтобы, по возвращении, спокойно проверить ее в челноке.
Видно было, что единственные жители леса – деревья его же формирующие.
На Земле их готовили либо к буйной жизни, либо к ее полному отсутствию. Постулат гласил: «Жизнь либо создает многообразие видов и форм, либо не создает ничего». По здравому рассуждению деревья это далеко не начальная форма, а, следовательно, ей должны были сопутствовать другие живые организмы.
– Но вот только где они все.
Как Василь и подозревал, листы деревьев вертелись вслед за солнцем и, с наступлением заката, лесная чаша превратилась в настоящую сумеречную зону, испещренную черно-янтарным хаосом. Чем солнце опускалось ниже, тем тоньше становились полоски света, и тем сильнее сгущалась тьма. В конце концов, листья сомкнулись в сплошную крышу, и, как выяснил Василь вернувшись к берегу, не только в крышу, но и в стену.
– Очен-на странный, – бормотал он, простукивая по-металлически откликающиеся листы.
Василь хотел было проделать дверь плазменным резаком, но подумал и остановился.
– Нет, так негоже. А то, чего доброго, он во мне дыру проделает. Завтра все равно сами растворятся.
Он окружил себя яркими фонарями, выбрался из тележки и лег прямо на землю, прислонившись головой к сомкнувшимся листам. В перекрестье лучей лес походил на громадный ангар, чьи глубины простирались необозримо далеко. По коже мурашки бежали от мыслей, что эдакий глухой короб раскинулся на сотни, а может и на тысячи километров. И он в этом лесу один. Впрочем, одиночество полбеды – с одиночеством Василь научился справляться еще в детстве. Беда, если с наступлением темноты в лесу проснутся какие-нибудь злые черти.
Он сполз на землю, подложил под голову «улитку» и уставился в потолок. Толстые, часто наложенные друг на друга листы совсем почернели. А может они всегда и были такими...