Одинокая лампа неподвижно нависала над обычной металлической кроватью, эти комнаты не были приспособлены для двоих. Место, где должно было располагаться окно, было завешено плотной шторой. Однако за ней виднелась лишь пустая стена, что лишь ещё больше сбивало с толку.
Единственным, кто навещал Даката, был профессор Маре, широкоплечий лысый мужчина, который не отличался многословностью, да и вообще редко произносил хоть что-то. После того, как Дакат узнал о его способности, такая молчаливость ничуть не удивляла: попробуй одновременно наблюдать за сотней учеников, тут у любого язык отнимется, да и внимания на всё наверняка не будет хватать.
Когда спустя пару дней Дакат уже начал сомневаться не только в своём отчислении, но и что его вообще отсюда выпустят, пришла Комура. Дакат встал, не в силах больше сидеть или лежать, и покорно склонил голову.
— Я готов во всём признаться, — уверенно произнёс он. — Если честно, я сомневался, стоит ли это делать. Но за два дня я подумал…
— Говоришь, как заключённый, — перебила она юношу, не сводя с него ярких зеленоватых глаз. — Ты просто был изолирован за драку, ничего страшного не произошло.
Дакат поднял глаза и уставился на девушку. Сколько он её помнил, на её лице всегда читались лишь два чувства: невозмутимость и уверенность. Но Дакат не понаслышке знал, что именно за такими непроницаемыми лицами скрывались самые сильные чувства.
Он покачал головой и возразил:
— Ты прекрасно знаешь, что это не так.
— Ты не обязан подставляться.
— Но я уже, — Дакат набрал в грудь воздуха и твёрдо проговорил: — Отведи меня к директору. Я во всём сознаюсь.
Комура неподвижно застыла в дверях. Она рассматривала Даката, а тому под её внимательным взглядом стало не по себе. Он слишком много рассказал ей в тот вечер на крыше, слишком… Дакат никогда не позволял себе подобного. Теперь же ему казалось, что девушка с лёгкостью могла заглянуть под его маску, прочитать мысли, догадаться, что он чувствует.
— Пошли, — бросила Комура, и Дакат кивнул, сбрасывая с себя оцепенение.
Они дошли до конца корпуса, поднялись по лестнице, и Дакат, точно пещерный человек, уставился в окно, рассматривая тёмное ночное небо. Комура дала ему несколько секунд понаблюдать за пейзажем, потом тихо окликнула и повела дальше.
Коридоры пустовали, как и всегда после десяти вечера. Хоть это и называлось отбоем, но по сути своей было комендантским часом: пока профессор Маре спит, всем запрещено выходить из комнат.
Когда Дакат только попал в училище, у него сложилось впечатление, что безопасностью детей занимается профессор Эрдман, но совсем скоро он осознал свою ошибку. Безопасность была задачей молчаливого Маре, а Эрдман была копьём училища, тяжёлой артиллерией на случай нападения. Поэтому именно она занималась подготовкой учеников к практике, а среди учеников носила грозную кличку «Разящая Леди».
После осознания этого Дакату было как-то неловко общаться с ней, обсуждать учебные моменты или уточнять нюансы безопасности. Казалось, женщина лишь заставляет себя играть роль, тревожиться о безопасности учеников, а на деле только того и ждет, как сорваться и выполнить то, ради чего её наняли.
Даката привели в кабинет директора, но вместо седовласого мужчины он увидел красноволосую профессора Эрдман и смутился ещё больше. Все слова, которые он готовил для директора, сейчас звучали глупо и бессмысленно, поэтому он вместо приветствия проговорил:
— Я ожидал увидеть директора…
— Он в командировке, — невозмутимо пояснила Эрдман. — Вернётся через неделю.
— И он оставил за главную вас?
Как бы Дакат ни старался, скрыть в голосе смесь удивления и возмущения у него не получилось. Профессор Эрдман с интересом изогнула бровь.
— А вы кого бы оставили? Профессора Маре? Он может думать только об учениках, на большее его не хватает.
— Я, если честно, не знаю, — Дакат замялся, стараясь подавить желание обернуться на Комуру. — Мне казалось, что руководить училищем не по вашей части…
— Ты так считаешь, потому что я полукровка из огневиков? — Эрдман хмыкнула. — Это называется расизм.
— Нет, — поспешил возразить Дакат. Чтобы он не думал о профессоре про себя, но вслух никогда бы не сказал ей об этом. — Но всем известно, что огневики эмоциональные, вспыльчивые, не контролируют эмоции…
— А водники — непрошибаемые упрямцы, не способные смотреть на ситуацию со стороны, — Эрдман поправила очки. — И это называется предрассудки.