Мельком глянув на часы и ужаснувшись, Джо бросил книгу в свой мешок, закинул его за спину и взял набравшую вес Кэрол на руки. Уже на выходе он бросил через плечо:
— Постараюсь не задерживаться. Но вчера было много работы.
— Тебе ещё тут надо всё успеть, — заметила Мэнэми и наконец-то глянула на мальчика. — А то опять до ночи провозишься.
— Постараюсь не задерживаться, — упрямо повторил Джо и вышел.
Улица мира Смоук встретила детей оглушительным рёвом моторов, стуком колёс по брусчатке и громкой руганью прохожих. Джо усадил Кэрол себе на плечи и поспешил по тротуару, держась как можно ближе к домам.
Город так и не принял брата и сестру. Даже спустя год мальчик сторонился шумных улиц, обходил стороной прохожих, которые, казалось, не знали о существовании личных границ, а взгляды преследовали сирот, хотя те были одеты просто, а их волосы были выкрашены в чёрный. Каждый раз, когда Джо замечал чье-то пристальное внимание, ему казалось, что они вот-вот разглядят белую прядь или случайно наткнутся на красноватые глаза. Поэтому Джо смотрел только под ноги, поглубже натягивая козырёк.
Сапожная мастерская, в которой подрабатывал Джо, находилась по соседству. Он специально выбрал это место, чтобы было недалеко от квартиры Мэнэми. Он ходил только от дома до мастерской, работал полдня там, получал зарплату и откладывал деньги. Вторую половину дня Джо помогал Мэнэми.
Ему оставалось чуть больше месяца, прежде чем отдать долг за спасение, и к этому времени Джо хотел поднакопить денег и попробовать начать жить самостоятельно. При этом ухитриться не влезть в дела, которые вела Мэнэми, и не остаться на улице, учитывая, что Джо было только тринадцать, и он не мог взять опеку над сестрой. Да и самому ему не помешала бы опека…
Только не от Мэнэми. Что-то в этой женщине настораживало его. К тому же Мэнэми была единственной, кому Джо рассказал о способности своей сестры.
Наконец-то Джо подбежал к нужной двери и пнул её, в который раз подумав, что по пожарной безопасности та должна открываться в другую сторону.
— Опять опаздываешь! — пробасил мужской голос.
— Прости! — из дверей крикнул Джо и вбежал внутрь. — Я отработаю!
Послышалось приглушенное «угу», явно означающее, что сапожник не поверил мальчику. Но Джо не обратил внимания. Он усадил сестру в высокий деревянный ящик, подготовленный специально для неё, сунул ей пару деревянных фигурок и поспешил вглубь помещения. На пару минут этого должно было хватить…
Здесь, почти как во всех домах в этом районе, было тесно. Узкое помещение уходило вглубь здания, где посередине потолка висела одинокая люстра. Рабочий стол сапожника стоял в самом дальнем углу и освещался старой лампой. Пока Джо начищал ботинки, убирался, принимал заказы и рассчитывался с клиентами, Байрон Джонс трудился.
Байрон Джонс не был великим мастером, не обладал особым талантом да и желанием работать тоже. Он делал то, чему его научил отец, и это единственное, что он умел. И, к слову, это была лучшая сапожная мастерская в квартале. Наверное, потому что на окраине это дело было не особо выгодным. Но Байрон Джонс неплохо справлялся.
— Что сегодня? — спросил Джо, подбегая к начальнику.
— Там стоит несколько пар, — не отвлекаясь от работы, бросил Байрон. — Давай начищай и неси клиентам.
— Далеко? И ко скольки? — Джо тут же заприметил пару туфель, которые явно ждали его.
— Через час на Топную. Опаздывать нельзя, клиент богатый.
— Понял, — отозвался Джо и принялся за работу.
Он начистил туфельки за пятнадцать минут. Две изящные пары тёмно-синей кожи на аккуратном каблучке, украшенные двойными атласными бантами на носках. Несмотря на потёртости на сгибах и слегка выцветшие ленты, было видно — когда-то эти башмачки стоили немалых денег. К тому же Байрон возился с ними двое суток. Что он говорил? Богатый клиент?..
— Я успею быстрее! — крикнул Джо, выискивая на полках подходящие коробки.
— Хорошо начистил? — Впервые за всё время Байрон оторвался от работы. — Халтуры я не потерплю.
Джо закатил глаза и отнёс несколько пар маленьких туфелек сапожнику.
Байрон, человек лет шестидесяти, жил в тихом одиночестве, где единственными собеседниками были кожаные заготовки и старые колодки. Всю свою жизнь он отдал мастерской — этому тесному царству, пропитанному запахами воска и кожи, где каждый инструмент лежал на своём месте, отполированный десятилетиями использования. На семью — будь то жена, дети или просто верный пёс — у него не хватило ни времени, ни сил.
Годы кропотливой работы под тусклой лампой не пощадили его зрение. Его широкие руки, покрытые сетью мелких шрамов от шила и вощёных ниток, огрубели. И всё же, несмотря на возраст, он оставался крепким мужчиной — жилистые руки по-прежнему уверенно держали молоток, а в тёмных волосах только-только проклюнулась первая седина. Соседки на рынке поговаривали, что он ещё мог бы найти себе пару — вдову или такую же одинокую душу. Но Байрон лишь отмахивался, возвращаясь в свой дальний угол мастерской, где под аккомпанемент скрипа и постукивания продолжал превращать куски кожи в обувь.