С трудом Джо заставил себя пошевелиться. Кожа на спине и груди больно натянулась. Казалось, кто-то надел на него чужую кожу, которая была ему мала — так сильно она стягивала рёбра. Джо с трудом набрал побольше воздуха и почувствовал, как кожа на груди лопается и из неё неспешной струйкой начинает бежать горячая кровь.
От этой капли тепла Джо окончательно пришёл в себя. Он приподнялся на локтях и снова огляделся. Да, это был их крохотный сарай. Но что Джо делает здесь?
Укутавшись в тряпку, которой он был укрыт, Джо поднялся. Сарай продувало со всех сторон сквозь широкие щели. Присмотревшись, Джо заметил, что они были не между досок, а беспорядочно разбросаны, точно кто-то пытался прорубить стены снаружи.
У Джо не было сил думать, кому понадобилось так изуродовать их сарай. Он думал только о том, как неприятно зудит кожа, как она стягивает его, перекатывается по мышцам, точно не зная, с какой стороны прирасти к Джо. Ткань была отвратительна на ощупь. Даже его собственная одежда ему была противна.
Джо опустил взгляд, пытаясь рассмотреть себя в темноте, точно ли это всё ещё он или кто-то подменил его?
Теплая струйка докатилась почти до самого пупка. Джо осторожно одной рукой задрал кофту и посмотрел на свою грудь. Он не мог оторвать взгляд от кровавого месива, которое откуда-то взялось на его теле. Сквозь корку застывшей крови невозможно было ничего разглядеть, сколько бы Джо ни щурился. Ощущение, что эта кожа — не его, закрепилось ещё сильнее.
Он сделал шаг вперёд, потянулся к дверной ручке и почувствовал, как лопается кожа на спине. Джо крепче сжал зубы, стараясь ни о чём не думать, и вышел на улицу. С трудом переступая сугробы и стараясь не обращать внимания на рвущуюся то тут, то там кожу, Джо добрался до дома.
На первый взгляд там ничего не изменилось. Но, привыкнув к свету, Джо разглядел тёмные пятна на полу и страшные царапины на стенах. Из света здесь была одинокая свеча, огонь в печи погас, и она еле-еле грела.
Дальше порога Джо не решался заходить. Почему-то теперь это место казалось ему чужим и неприветливым, будто вместе с кожей подменили всё остальное.
Тут из спальни вышел отец и застыл на пороге. Он был бледный, как смерть, его глаза были широко раскрыты, а зрачки превратились в две крошечные точки. В дрожащей руке он крепко сжимал ружьё. Джо медленно перевёл взгляд с испуганного лица на ружьё, затем на скапливающуюся под его ногами лужу крови. Он стыдливо ссутулился и еле слышно проговорил:
— Я всё уберу… Можно только… — Джо глянул на потухшую печь и снова на кровавое пятно под ногами, — помыться?
Отец молчал. Так долго, что Джо засомневался, услышал ли он. Мальчик снова поднял глаза на отца. Его лицо казалось незнакомым, чужим. Джо неуверенно переступил с ноги на ногу, понимая, что ждёт уже слишком долго, а кровь продолжает течь. Надо ли ему дожидаться согласия человека, который молчит и смотрит на него, как на незнакомца?
Наконец-то отец заговорил:
— Ты помнишь, что сделал? — Пару секунд подумав, Джо помотал головой, и отец продолжил: — Ты ранил маму, она чуть не умерла…
Джо нахмурился. Последнее, что он помнил, как сбрасывает неприятное касание холодной материнской руки.
— Ей не надо было меня трогать, — еле слышно прошептал он и оглядел себя.
На глаза навернулись слёзы. То, что стало с его кожей, даже в темноте сарая выглядело ужасно. А здесь, на свету, наверняка будет хуже. Джо продолжал что-то делать и говорить, хотя сам с трудом верил в происходящее. Казалось, он попал в страшный сон и когда-нибудь должен обязательно проснуться.
Тут Джо вспомнил её стеклянные глаза, холодную улыбку и тонкие руки, гладящие круглый живот.
— А малыш? — напряжённо спросил Джо. — С ним всё хорошо?
И снова отец не сразу ответил. Бесконечное ожидание раздражало Джо, он непроизвольно нахмурился и ещё раз покосился на печь. Сейчас ему очень хотелось согреться и смыть с себя кровь. Возможно, вместе с кровью Джо удалось бы смыть отвратительное чувство чужеродности своего тела.
— Сейчас малыш в порядке, — не своим голосом проговорил отец, шевеля только губами.
Дуло ружья еле заметно дрожало. Джо казалось, он знает ответ, но всё равно спросил:
— Пап, а зачем тебе ружьё?
Наконец-то тот пошевелился, глянул на ружьё и медленно отставил его в сторону, затем привалился к стене.
— Думал, кто-то чужой, — проговорил он так тихо, что Джо едва услышал.
Джо понимающе кивнул. Он всё-таки осмелился пройти в дом, который больше не казался родным. Возможно, отчасти отец был прав: даже самому Джо казалось, что он теперь стал совсем другим, чужим самому себе.